Оланну удивил вопрос, но оказалось, она явственно помнила, как были заплетены волосы, и начала описывать прическу, потом — голову, открытые глаза, посеревшую кожу. Угву слушал, и его внимание, неподдельный интерес вдруг придали ее рассказу важность, наполнили его глубоким смыслом. Оланна рассказала Угву все, что помнила, про поезд, набитый людьми, которые молились, плакали, кричали и мочились под себя.
Не успела она закончить, как появились Оденигбо и Ричард. Пришли они пешком, хотя утром уехали на «пежо» в Ахиару, чтобы искать Кайнене в больнице.
Оланна вскочила:
— Нашли?
— Нет, — бросил Ричард, входя в дом.
— А машина где? Солдаты забрали?
— Бензин кончился по дороге. Я позже вернусь за ней. — Оденигбо обнял Оланну. — Мы встретили Маду. Он передал нам гарри, сахару и немного бензина. Он уверен, что Кайнене все еще на той стороне. Видимо, вандалы заняли дорогу, которой она приехала, и теперь она ждет, когда откроется другая. Так бывает сплошь и рядом.
— Да, конечно. — Оланна взяла гребень и принялась расчесывать свои спутанные волосы.
Оденигбо напомнил ей, что она должна быть рада, ведь если Кайнене нет в больнице, значит, она жива, только на нигерийской стороне. Но слова его не понравились Оланне: она не нуждалась в напоминаниях. Через несколько дней, в ответ на ее уговоры поехать в морг, Оденигбо сказал то же самое: Кайнене жива-здорова, только на другой стороне.
— Я поеду, — настаивала Оланна.
— Нет смысла, — пожал плечами Оденигбо.
— Нет смысла? — возмутилась Оланна. — Нет смысла искать тело моей сестры?
— Твоя сестра жива. Нет никакого тела.
Оланна направилась к выходу.
— Даже если ее расстреляли, ее не повезли бы в биафрийский морг.
Оденигбо был прав, но Оланну уязвили его слова и то, что он назвал ее по имени вместо привычного «нкем», и она все равно поехала в зловонный морг, где прямо во дворе, разбухая на солнце, свалены были трупы погибших во время недавней бомбежки. У входа толпились люди: «Пустите, пожалуйста, мой отец пропал во время бомбежки»; «Пустите, пожалуйста, я не могу найти дочку».
Увидев записку от Маду, смотритель впустил Оланну. Она уговорила его показать все до единого женские трупы, даже, по его словам, слишком старые, а на обратном пути остановила машину, и ее стошнило. «Если солнце не взойдет, мы заставим его взойти». Так называлось стихотворение Океомы. Дальше она забыла — что-то про лестницу в небо, сложенную из глиняных горшков.
Дома Оденигбо играл с Малышкой, а Ричард сидел, глядя в пустоту. Никто не спросил, нашла ли она тело Кайнене. Угву показал на ее платье и шепотом сказал, что у нее большое пятно. Харрисон пожаловался, что на ужин ничего нет, и Оланна лишь тупо уставилась на него, потому что всем ведала Кайнене, Кайнене знала бы, что делать, если кончились продукты.
— Приляг, нкем, — шепнул Оденигбо.
— Ты помнишь стихи Океомы о том, что если солнце не взойдет, мы заставим его взойти?
— «Из глины горшки обожжем, лестницу в небо из них возведем, под ногами прохладу их ощутим».
— Да, да.
— Это моя любимая строчка. Остальное забыл.
Во двор с криком вбежала женщина из лагеря, размахивая зеленой ветвью. Такая сочная, блестящая зелень — откуда? Все окрестные деревья и кусты были иссушены зноем, оголены пыльными бурями. Земля была желтая, сухая.
— Войне конец! — кричала женщина. — Слушайте! Войне конец!
Оденигбо бросился к приемнику. Мужской голос по радио был им незнаком.
Оланне нравились честность и спокойный, твердый голос выступавшего по радио. Малышка теребила Оденигбо: «Почему тетя из лагеря так кричит?» Ричард поднялся и подошел ближе к приемнику, и Оденигбо прибавил звук. Женщина из лагеря сказала:
— Говорят, вандалы идут сюда с палками, бить мирных жителей! Мы уходим в буш! — Она повернулась и побежала в сторону лагеря.
