– Я твой брат, – начинаю перечислять. – Я тебя люблю. Не хочу, чтобы соседи обсуждали этот инцидент. Опять же похороны – очень дорогое удовольствие.
Мои рассуждения на фоне истеричных всхлипов слушаются сюрреалистично.
– Это не смешно! – очередная попытка вырваться. – Ты – ёбаный мудак!
– А кто здесь смеется? – прикрываю на секунду глаза. – Успокойся, а?
– Моя смерть – всего лишь вопрос времени! – зло выдыхает.
– Как и любого из нас, – киваю.
– Я должен был умереть еще полтора года назад! – черт, и как у него в состоянии истерики получается так связно говорить? – Это все ошибка! Если бы не тот гондон на велосипеде – я бы так и сдох там!
Ебать...
– А ты хоть подумал... – начинаю очередную штампованную фразу, но мелкий меня перебивает.
– А обо мне ты подумал?! – голос у Сани от крика уже сел. – Мне нормально вот так жить?! Ты даже трахнул меня только из жалости! А если бы резинка порвалась?!
– Не порвалась бы, – абсолютно бесполезная фраза.
– Ты знал наперед?! Я уверен, ты постоянно думаешь о том, что можешь это подцепить! Даже сейчас! У меня же руки в крови!
– У меня нет открытых ран на руках, – невольно смотрю на свои пальцы, стискивающие запястья мелкого.
– А если есть, но ты не знаешь?!
– Успокойся, – прошу его. – Стенки тонкие, соседи скоро придут разбираться.
– Плевать на твоих чертовых соседей! – зло говорит он, но уже тише.
Успокаивается?
– Давай ты умоешься, а потом мы будем обсуждать все это дальше, если ты захочешь, – предлагаю. – Я отпущу тебя сейчас. Ладно?
Молчит, отвернув голову.
Осторожно расцепляю пальцы. Мелкий даже не дергается. Просто лежит, не шевелясь, глядя куда-то в стену.
Поднимаю его, заставляю наклониться над раковиной. Умываю, смывая с его лица сопли и слезы.
– Мне дохуя страшно... – он говорит это, когда я, развернув его к себе, хочу вытереть его лицо.
– Я знаю, – осторожно промокаю воду.
– Мне кажется, я чувствую, как умираю, – мелкий смотрит мимо меня.
На это ответить мне нечего. Поэтому я просто вешаю полотенце в сушилку и подталкиваю Саню к выходу.
В комнате молча достаю ему футболку с трусами, жду, пока он уляжется, гашу свет и тоже забираюсь под одеяло.
– Расскажи мне, – просит вдруг.
Как когда-то давно, когда ему было семь или шесть. Тогда, если я был в хорошем настроении, то рассказывал ему стих-колыбельную.
– Я уже забыл, – вру. Потому что я не уверен, что смогу рассказать его спокойно.
– Не ври, – Саня, естественно, это понимает.
– Ладно, – сглатываю. И медленно, вспоминая слова, хрипло начинаю:
– Спит цветок... – горло ожидаемо перехватывает. Пережидаю и пытаюсь снова: – Спит цветок, забыв усталость, солнце спит, и спит трава...
Голос у меня хрипит, а в глазах щиплет.
Тупой стих для ёбаных детей!
Начинаю снова. В итоге рассказываю его до конца, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони.
– Мне он всегда нравился, – куда-то мне в шею говорит мелкий.
– Я знаю, – сглатываю.
– Спасибо, – ну надо же, какой вежливый.
В ответ коротко целую его в лоб. И вдруг чувствую, как его пальцы сжимают мои.
***
А утром мы едем провожать Хриса с Маратом в аэропорт.
И когда я пожимаю им руки, то на их пальцах вижу одинаковые обручальные кольца.
Глава 22.
Когда я выхожу из машины, то сразу вскидываю глаза вверх, проверяя, горит ли в окнах моей квартиры свет.
Темно и в кухне, и в комнате. Конечно, может, на столе горит ночник, свет которого не пробивается сквозь шторы, я не помню, чтобы Саня когда-нибудь включал его.
Не нужно было уезжать.
Хотя, что я мог сделать? Звонок с работы – и я обязан явиться как можно скорее. Блядский проект. Заказчик буквально заебал своими мелкими претензиями.
Набираю код на домофоне, дергаю дверь.
Лифт, естественно, едет с самого верхнего этажа. Пакеты из магазина оттягивают руки. Здоровая пища, мать ее. Овощи, фрукты, куриное филе...
Захожу в кабину, давлю на нужную кнопку. Лифт натужно скрипит и ползет наверх. А в соседнем доме лифты уже, между прочим, сменили.
Интересно, когда очередь дойдет и до нас.
Рюкзак съезжает с плеча и повисает на локте. Поправить его не могу, потому что ставить пакеты на заплеванный пол нет никакого желания.
Лампа на лестничной клетке мигает. Ставлю пакеты, достаю ключи. Замок щелкает, толкаю дверь и захожу в прихожую.
Тишина и темнота.
Захлопываю створку, специально громко, скидываю кроссовки и заглядываю в комнату.
Мелкий лежит на кровати, поверх покрывала, безвольно вытянув руки вдоль тела. Глаза открыты. Медленно поворачивает ко мне голову, смотрит долго, медленно моргает и выговаривает:
– Привет.
В темноте заживающего синяка под его глазом не видно, ровно, как и всех остальных ссадин.
– Ты чего в темноте? – интересуюсь.
– Я просто лежал и все, – отзывается негромко. Как будто это что-то должно мне объяснить.
– Надеюсь, таблетки ты выпил? – касаюсь клавиши и включаю свет. Мелкий морщится, зажмуривается.
– Куда бы я делся, – вытирает пальцами глаза и медленно усаживается.
Ему до сих пор больно, хотя прошло уже почти три недели. Ну, или, может, это уже просто привычка.
