Старик оборачивается и, сунув ему в руки крест, мелкой трусцой бежит навстречу машине. Бабы выходят на обочину и смотрят, как машина останавливается, из кабины кто-то вылезает, идет назад, открывает дверцы и оттуда выпрыгивает парень в арестантской робе. С минуту он стоит неподвижно, потом стягивает с головы полосатый колпак и неловко бежит навстречу шествию. За его спиной появляется охранник в синем мундире, он тоже тяжело рысит вслед за парнем по дороге. Винтовка прыгает у него за спиной, он снимает ее и бежит, держа за ствол правой рукой. Бабы пятятся, а когда парень подбегает, расступаются, открывая бричку. Парень отталкивает возницу и, вскочив на подножку, припадает к гробу.
— Мама, мама! — обхватив обеими руками изголовье гроба, он с силой тянет его на себя. Гроб наклоняется, падают венки.
— Франчик, не надо! — кричит возница и, цепляясь за крест, бежит к парню. — Франчик…
Парень отходит от брички, руки его безвольно повисают. Арестантский колпак выскальзывает и падает на землю.
— Гроб открыть бы надоть, — говорит кто-то из баб.
— Откройте, — просит парень.
Возница с жандармом осторожно снимают гроб, старик снова достает молоток и начинает поддевать крышку. Один гвоздь не пускает, старик вынимает из кармана платок, становится на одно колено, поднатуживается, сопит.
— Готово, — говорит он.
Возница и стражник осторожно снимают крышку и кладут рядом. Парень в арестантской робе крестится и падает на колени.
— Мама, — шепчет он и целует руки покойницы с зажатыми в них четками. Беззвучно шевеля губами, он всматривается в ее лицо.
Старик достает из кармана часы, подбрасывает их на ладони, посматривая на циферблат, громко щелкает ногтем по стеклу.
— Пора, пора, — шепчет он вознице.
Парень поднимается, смотрит на людей невидящими глазами, снова падает на колени, осторожно поправляет на матери сползший чепец.
Возница со стражником торопливо накрывают гроб крышкой, старик, спеша и сбивая себе пальцы, заколачивает гвозди. Похоронное шествие двигается. Братья идут у самых колес брички, в шаге за ними бредет жандарм.
— Что мама? — шепотом спрашивает старший.
— Умирали легко. До последнего часа все помнили. А когда уже отходили, наказывали, чтобы без тебя не хоронить. Потому я и не велел забивать крышку, да Ясюк говорил, что надо, вот мы и поехали.
— Как с хозяйством?
— При ксендзе мама отписали все мне, — говорит меньшой и смотрит на брата. — Сказали, что тебе не оставляет, чтобы той ничего не досталось…
— Так сказали?
— Так и сказали и велели, чтобы я отдал тебе твою долю, когда из тюрьмы придешь.
— Так велели?
— Так велели. И еще сказали: так сделать надо, потому как должна справедливость быть.
— Так сказали?
— Так сказали.
— Это ж надо! И я так начальнику сказал, когда меня к нему привели. «Мать твоя умерла, — говорит он мне. — И это ты, — говорит, — ее убил». — «Я убил? Побойтесь бога! — говорю я ему. — Как же я мог свою мать убить? Побойтесь бога!»
— Так ему и сказал?
— Так ему и сказал. Тогда он мне и говорит: «Ты мать убил, потому что она за тебя на хозяйстве надрывалась, пока ты здесь бездельничал». А я ему говорю: «Как же вы можете так говорить, что ж я, сам захотел тут сидеть? Засудили меня, замкнули, хоть я и был невиновный». — «Надо было той деньги платить», — это он мне. «За что, — я говорю, — за что ж я должен ей деньги платить, когда сам господь бог свидетель, что я невиновный. Ребятенок не мой». — «Суд так присудил», — он мне говорит. «Потому как наврали на меня, оговорили, — говорю я, — вот меня и посадили». — «А может, лучше было платить, чем так молодые годы губить?» — он говорит. «Должна быть на свете справедливость, — я ему говорю, — хоть до конца жизни заставят сидеть, буду сидеть, пока не будет справедливости!»
— Так и сказал?
— Так ему и сказал. А он смеялся, ровно его кто щекотал. Потом насмеялся вволю и говорит: «Никого бы не отпустил, а тебя на похороны отпущу».
— Так и сказал?
— Так и сказал.
Процессия бредет вдоль деревни. Люди выходят из домов, то один, то другой присоединяется к идущим за гробом… Братья некоторое время молчат.
— Как же ты, бедняга, теперь с хозяйством управишься?.. — вздыхает старший.
— Мама наказывали конца траура не ждать и жениться.
— Не разрешат, поди…
— Мама, как исповедовались, ксендзу сказали, чтобы разрешил.
Они снова умолкают. Старший смотрит в направлении дома, к которому приближается процессия. Бабы тоже поглядывают в ту сторону, и только стражник бредет безучастно, уставясь куда-то себе под ноги.
— Гляди ты, городская тетеря! — толкает его вдруг одна из баб.
Стражник вздрагивает и тоже смотрит в сторону хаты, на которую смотрят теперь уже все. В окне мелькает женское лицо, исчезает за занавеской, за внезапно возникшей вдруг спиной арестанта, который оказывается в поле зрения стражника.
— Стой! — кричит стражник и с размаху бьет арестанта в спину прикладом винтовки.
