— Вы, принцесса, может быть, подумаете, что мои пожелания только пустая, неискренняя фраза?.. Тем более что… Но верьте, сейчас я от души говорю. Что же делать: судьба сильнее нас. Господь ведет бедные людские души через море слез и испытаний к своей обители. А я верю в Него, жду минуты, когда все земные радости и печали потонут в вечном сиянии Божьей обители… Вот почему и вы должны поверить, понять, как я искренне желаю вам счастья в новой жизни. Это даст счастья и другим, близким мне до сих пор людям… За них и за вас я буду возносить мои мольбы к небу и ждать часа смерти.
— Но ради Бога… Вы меня приводите в отчаяние, сударыня! Поверьте, я не ждала, не могла думать… Вы сами женщина… Вы же понимаете, почему я? Но, ради Бога, не глядите так грустно, не говорите этих печальных слов, иначе я буду думать, что ваше горе сожжет мою радость, мое счастье… А я еще так молода… Всю жизнь, все будущее, все ожидания и силы я вложила в мое счастье!.. И так боюсь за него…
— Не бойтесь! Я видела вас, говорила с вами, хотя немного, но достаточно… и вполне убедилась, что все вышло не по чьему-либо замыслу… А так… по воле судьбы. Вы так молоды, хороши… Вы любите его, я верю, знаю… Чувствую, наконец… Любите, будьте сами веселы и дайте ему радостьи покой… Тогда я буду благословлять ваше имя… И еще… одно только…
— Я понимаю: Поль. О нем вы хотите говорить? Я уже полюбила его. И буду любить, конечно, не так, как вы, его родная мать… Но очень сильно. Стану беречь… ласкать, если вы позволите…
— О, да, да!..
Руки их снова встретились, на глазах были слезы. Очень много искренности и настоящего переживания было в этой слегка театральной сцене. Но француженки постоянно склонны к театральным эффектам и переживаниям. А Жанетта, воспитанная в Париже и притом полька, тоже умела даже самым искренним, глубоким чувствам и ощущениям придавать слегка патетический, показной, надуманный оттенок.
Обе были довольны друг другом и, быстро отерев слезинки, заговорили сразу:
— Если бы вы знали…
— Как я рада, что… продолжайте, мадам, я прошу вас…
— Нет, нет, говорите, принцесса. Умоляю вас…
— Сейчас — о чем же еще? Почти все сказано. А дальнейшие наши встречи покажут вам, как искренне я готова стать вам другом, если вы пожелаете этого.
— О, принцесса, не нахожу слов… Но что он?.. То есть как себя чувствует Поль? Я дня два не видала его. Здоров ли мой мальчик?
— Вполне. Я сейчас позову его: хотите? Ну конечно.
Жанетта позвонила.
— Попросите сюда Поля с паном Фавицким.
Гайдук, появившийся на звонок, скрылся.
— Хорошо ли вы устроились? — желая заполнить ожидание, спросила Жанетта. Но этот естественный вопрос невольно вызвал целую бурю в душе Фифины.
Какое устройство могло показаться "хорошим" жене полковника Вейса после покоев Бельведерского и Брюлевского дворцов, после хором Стрельнинского жилища Константина, где Фифина находилась перед появлением в Варшаве?
Сейчас же хозяйка почувствовала, что произошла неловкость, но поправлять ее нельзя. Только сильнее подчеркнешь ошибку. И потому она с самым глубоким вниманием выслушала описание Фифины, посетовала вместе с нею на тесноту и неудобства наемных жилищ и, как бы обещая что-то, заметила:
— Пожалуй, полковнику хорошо бы купить свой дом в Варшаве. Если даже придется куда переехать по службе, чего я не думаю, это не помешает: дом даст доход и будет свой уголок всегда!
Едва это деловое замечание было сделано, вошли приглашенные: Поль и его второй воспитатель Фавицкий.
Уроженец Подолии, обруселый униат, он сперва учился в Духовной академии, потом перешел в университет и, блестящим образом пройдя курс, попал к цесаревичу в качестве второго воспитателя к Полю, преподавал ему русский язык и историю словесности.
Красивым нельзя было назвать этого человека. В его лице было что-то напоминающее ксендза, который шутки ради отпустил себе растительность на лице. Небольшие бакены его слегка курчавились, как и волосы. Глаза, довольно большие, хорошо очерченные, горели огнем, какой замечается у фанатиков или экзальтированных мечтателей. И взгляд Фавицкого действовал особенным образом на женщин: они как будто теряли свою волю под упорным, чуть-чуть наглым, "голым", жадным сверканием его зрачков.
Зная, должно быть, особенность своего взгляда, Фавицкий почти никогда не глядел в лицо тем, с кем беседовал. Немного неуклюжие манеры и постоянно хмурый, сосредоточенный вид при голосе сильном, гибком, но довольно резком — все это придавало Фавицкому вид грубоватого парня, задорного и умного.
К Жанетте этот замкнутый в себе человек почувствовал какое-то исключительное расположение, которое и проявил особенной предупредительностью и вниманием, чего не удостаивался еще никто. Даже лицо его принимало при ее появлении особый вид: не то оно хотело сложиться в улыбку и не могло с непривычки, не то наивное удивление раздвигало губы, оттягивало мускулы лица и вздувало скулы этого бледного, сухого, но энергичного лица.
