Проверив по карманам наличие нитроглицерина и карты москвича – на проезд, бодрый духом Илья Георгиевич отправился в путь и через час дороги (спутал трамвай) был у Саниной поликлиники.
От срыва всего мероприятия Илью Георгиевича отделили секунды. Пока он раздумывал, заходить ли в здание или поймать Саню на улице, доктор Спасёнов сам вылетел из дверей и, увидев старика, стремительно подошёл.
– Илья Георгиевич! Что случилось?
– Я ведь звонил тебе, Санечка, – скорбно сказал визитёр. – Что же мне было делать, раз ты не слышишь меня? У меня крайний случай – Паша дома не ночует! Кто за нас заступится?
Саня выдохнул и, чувствуя наплыв счастья оттого, что ничего критического не стряслось, решил немедленно чем-нибудь порадовать старика. Он знал: будь такая возможность, романтическая натура Ильи Георгиевича с удовольствием сиживала бы в симпатичных кафе, отправлялась в круизы и летала бы пару раз в год в Париж.
– Илья Георгиевич! А давайте зайдём куда-нибудь? – предложил Саня. – По кофейку! Или лучше чаю! Не против?
Илья Георгиевич возликовал и, сильно жалея, что пренебрёг бежевым пиджачком, согласился.
В ближайшей кофейне, тщательно выбрав кофе с десертом, Илья Георгиевич отложил меню и, подавшись через стол, поближе к Сане, таинственным полушёпотом начал:
– Я ведь что подозреваю: зачем Паша всё ходит в этот лес? Может, собаки – это прикрытие? А на самом деле у него там серьёзная драма? Любовный треугольник?
– Почему вы так думаете? – оторопел Саня.
Илья Георгиевич нахохлил плечи и увёл взгляд.
– Ты бы знал, Санечка, что я сделал! В жизни такого не делал – а тут прямо разобрало. У Паши есть тетрадка, типа дневничка. Он как-то её забыл под подушкой, я глянул – но не читал, конечно. А вчера взял у него с полки – он не прячет, знает, что я не возьму. А я вот взял… – И Илья Георгиевич оглянулся через плечо, словно проверяя, не подслушивает ли внук или иной лазутчик. – Мелко так пишет, путано – точно как врачи в картах. Но через лупу разобрал. Записи у него там все в таком духе: о собаках – история болезни, или что произошло, и дальше что-то вроде схемы лечения, названия некоторые даже по латыни. Затем пишет, как это подействовало. Я уже подумал было – ну, так это рабочая тетрадь! И тут вдруг читаю сверху страницы: «Наташка меня любит. Что мне делать?» Потом опять про собак, про мышь какую-то, и названия – то ли корм, то ли лекарства. Но я уже внимательно смотрю, чтобы про Наташку не пропустить. И снова листов через пять строка: «Наверно, я люблю Асю. Что мне делать?» И опять собачье, ветеринарное. И наконец последняя запись: «Меня достал дед!»
На этих словах Илья Георгиевич взглянул Сане в лицо и увидел, что тот не смеётся, напротив, слушает с отчаянным вниманием.
– Я сначала как ком проглотил, – продолжал старик. – А потом, Санечка, не поверишь, на меня напал такой гомерический хохот! Даже сердце заболело, так я смеялся! Я, извини за выражение, просто ржал! И при этом так мне стыдно было: ограбил внука, бедные детские его секретики старый дед спёр! И сейчас стыдно! Ну, что ты скажешь?
– А что сказать? Секретики – такая вещь, их уже не вернёшь обратно. Муки совести – плата за бдительность! – улыбнувшись наконец, ответил Саня.
И сразу Илья Георгиевич почувствовал, как полегчало на сердце. Тут как раз ему принесли кусок шоколадного торта.
Глядя на довольного, с утешенной душой, старика, Саня подумал, что, как ни жалко, всё-таки нужно объяснить Илье Георгиевичу некоторые печальные подробности из жизни внука. Так, по крайней мере, между ними будет больше понимания.
– Илья Георгиевич, я к Пашке сейчас иду, – мы там все собираемся, будем решать, куда девать собак. В парке им места нет. К вам нельзя, у вас астма, понятно. Ко мне Маруся не пускает, да и кот у неё. У Наташки в хозяйстве своих четыре штуки. У Татьяны – свои. А найти хозяина со стороны? Так они все почти калеки, кто без лапы, кто с эпилепсией. Кому такое добро сосватаешь! Значит, остаётся передержка – чужой временный дом.
Илья Георгиевич оставил торт, снял очки и принялся взволнованно вытирать линзы салфеткой.
– Что же, выходит, я внуку своему враг! – сказал он, приостановив вдруг работу пальцев и взглянув слепыми глазами в светлый туман Саниного лица. – Ну а куда же мне деться! Если я умру – он ведь тоже без меня куда? Пропадёт!
– Илья Георгиевич, не говорите ерунду, я не к тому! – мотнул головой Саня. – Я к тому, чтобы вы его не пилили. Не может он их бросить! Сейчас – не может. И Джерик ещё не поправился – нужен уход за ним. А у меня у Маруси два дня, как назло, температура была под сорок!
Илья Георгиевич, надев наконец очки, глядел на Саню прояснившимся взором и моргал всё чаще.
– Потерпите, всё это закончится вот-вот. Но эти последние дни, прощание – он должен там с ними отбыть, отслужить. Понимаете? – с чувством проговорил Саня и вдруг осёкся.
Илья Георгиевич плакал. Дрожащим пальцем выковыривал из-под очков новые и новые слёзы и начал уже протяжно всхлипывать.
