– Паш, ну ты что! Ты же мужчина геройский! – И вдруг, расширив и без того большие глаза, воскликнула изменившимся голосом: – Ребят, да он у вас горит! Ребёнок у вас горячий! Градусник есть? – И с лицом, утратившим напор и твёрдость, по-матерински напуганно, прижала губы к Пашкиному лбу.
Так закончилось совещание по вопросам ликвидации приюта. Татьяна побежала к Людмиле в администрацию спрашивать насчёт ярмарки. Болек пошёл проводить Виолетту к шоссе. А Саня загнал Пашку в дом и, игнорируя протест пациента, учинил осмотр. В бронхах гудел баян. «Не будешь лечиться, допрыгаешься до пневмонии – и это в канун экзаменов!» – вынес он свой вердикт. Тогда пациент вырвал у доктора фонендоскоп и послушал себя сам, после чего заявил: хватит бы врать! Всё чисто!
Препирательство немного разогнало тоску. Больному дали жаропонижающее из Татьяниных ветеринарных запасов. Было решено, что ребята, когда повезут Дружка, закинут Пашку домой, к деду.
– Паш, не печалься! – говорил Саня, пока государь складывал в рюкзачок свою математику. – Вы же с Таней изначально мыслили это место как передержку. Ты подлечил их, выходил – но ты не можешь положить на это жизнь. Сейчас главное – экзамены и поступление, а там получишь образование и сможешь очень многое. Но пока, я тебя прошу, скрепись, будь разумным!
Саня понимал, что говорит как занудный взрослый, и внутренне морщился от собственных слов, но всё равно говорил, потому что чувствовал – нельзя останавливаться. Надо уболтать Пашку, бессовестно запудрить ему мозги.
– Бывало, и храмы сгорали, Паш. Человек строил церковь долгие годы, а потом её уносил пожар, но это не значит, что ему надо было во всём разувериться!
– Церковь – это здание, а они живые, – огрызнулся Пашка. – Дружок ещё ладно, он здоровый, приживётся на новом месте. А этих как отдавать? Только на мучения… Я уеду с ними! К отцу! – внезапно решил он и сосредоточенно посмотрел вперёд – словно увидел на месте стены свою дорогу.
– Паш, ну что ты ерунду говоришь!
– Я не могу их отдать! – рявкнул Пашка и, швырнув рюкзак, плюхнулся на диванчик, обхватил руками голову. Помолчал и повторил тихо: – Я не могу их отдать. Умереть им дайте спокойно!
Сев к Пашке на диван и положив ладонь ему на плечо – оттянуть тоску, Саня внимательно слушал бред болеющего ребёнка.
– Они же невинные! Они не хотят казаться лучше, чем есть. Вот они старые, хромые, зубы у них плохие – а пляшут вокруг нас и улыбаются, как будто они прекрасные и молодые! – городил Пашка в дурмане расцветшей болезни. – И они все прекрасные и молодые, я их вижу там внутри, через шкуры… Ладно. Пойду к Джерику, а то он там один, – проговорил он, очнувшись. – Да и вообще их всех в дом уже пора. – И стал застёгивать куртку.
Пока Пашка, отказавшись от помощи, занимался собаками, Саня сел на корточки и, поломав на жестянку сухие веточки, «закурил» у крыльца костерок. Крохотное пламя, поддерживаемое лесным сором вроде кусочков коры и берёзовых крестиков, горело ровно, и дым был сладким.
– Александр Сергеич, почему он ничего не хочет делать? – подсев, шепнула Наташка и, сморщив нос, ткнулась Сане в плечо.
– Потому что он хотел сберечь приют целым, Наташ, чтобы все были вместе, все, кто к кому привык. И потому что он верил в защиту и не может смириться.
– А что же они не защитили? – сдвинув белёсые брови, спросила Наташка. – Потому что никого нет? Нет никакого Бога, ангелов, да?
– Есть, Наташ. Я думаю, они всё время защищали приют. Просто мы плохо им помогали.
– Ну вот. Я же говорила, к Трифону надо съездить! – воскликнула Наташка и, помолчав, спросила: – Александр Сергеич, а вы молитесь?
– Молюсь, но плохо.
Наташка поглядела с укором.
– Разгребу немножко дела – и помолюсь хорошо. Изо всех сил… – проговорил он, чувствуя, как накатывает, словно фары ночной машины, сознание невыполненных долгов.
– Александр Сергеич, а если очень хороший человек очень хорошо будет молиться – может вырасти, допустим, у Тимки новая лапа? Ну, то есть я понимаю, что она вырасти не может, но всё-таки? – спросила Наташка.
Саня, уплывая в дым костерка, с тихим изумлением взглянул на девочку.
– Я тоже понимаю, что не может, – проговорил он, вытирая защипавшие от дыма глаза рукавом. – Но всё-таки может. Просто на памяти современного человечества ещё не было такого случая. Но это не значит, что его никогда не будет.
Наташка молчала, глядя на дым, насупив белёсые брови. И Саня тоже смотрел на дым и думал о том, что ещё сбросить, какой балласт, чтобы плот не затонул так быстро? Перебрал «личное имущество» – скромные остатки себя. Час перед сном с книжками… Да, это роскошь, отдых. Что ещё у него из роскоши? Завтракает на лету, ужинает стремительно, в обед если перекусывает вдруг, то не по своей воле – заботами женского медперсонала… Эх, совсем нет «балласта». Всё скинул давно, а последний груз – утешение сигаретой – превратилось в дымок из щепок.
От берёзовых семян пахло печным дымом. «Накурился» Саня до слёз. Прикрыл костерок куском сырой фанеры и придержал – потухло.
– Пойдём, Наташ. Надо собираться.
Тут и Пашка закончил возню с животными.
