Наслушавшись досыта монотонных гудков, Саня впервые понял масштаб своей вины. Вроде бы ничего он не сделал плохого и всё-таки погубил Марусину душу. А почему «погубил»? – не мог объяснить. Просто легла на сердце нехорошая тяжесть.
Саня не знал толком, для чего поехал к сёстрам. Скорее всего, ему был нужен «глоток» отчего дома. Взлетев через ступеньку на лестничную площадку и протянув руку к звонку, он почувствовал густой, утешительный запах еды – поджаренного лука и фарша. Дома готовили вкусное.
Дверь открыла Софья, одетая явно не по-домашнему. На ней был чёрный костюм под белую блузку, каблуки, шейный платок. Элегантна, как чёрт, и в глазах слёзы-непроливайки.
– Ты куда? – удивился Саня.
– Никуда. Примеряю, в чём пойду ребёнка отвоёвывать. Надо будет походить в образе, привыкнуть, – сказала Софья.
– Да лучше бы, мне кажется, платье, чтобы по-матерински, помягче… – заметил Саня, растерянно оглядывая сестру.
– Лучше добудь мне справку, что я болею! Что я вообще умерла! – отрезала Софья. – Давай проходи, полюбуйся, как мы теперь живём! – И распахнула перед братом дверь гостиной.
На ковре в обнимку с вымытой, шёлковой и душистой Чернушкой сидела Серафима. Собака передними лапами обхватила руку девочки и держала хотя и неловко, но крепко.
– Саня, смотри! Чернушка не хочет меня отпускать! Хочет, чтобы я её гладила! – крикнула Серафима.
– Я вся на лекарствах из-за этого сумасшествия! – сказала Софья. – Глаза вон, видишь, текут! Ресницы накрасить не могу! Но я уже не спорю. Нет больше сил спорить. Добили уже до конца – всё!
Саня хотел сказать что-нибудь ободряющее – найти для Софьи по пустым карманам этот последний кусок сахара или хоть завалящие крошки, но не успел, захваченный в плен младшей сестрой.
Ася налетела из кухни вместе с душным запахом котлет и обняла брата долгим неподвижным объятием. «Саня! Ну как хорошо! Как хорошо! Люблю! Помоги мне!» – шептала она бессвязно и наконец, забрав, сколько ей было надо, Саниных сил, отпустила.
– Пойдём, посмотришь, что я готовлю для собак! – уже в полный голос сказала она и за руку потянула брата на кухню. – Это им прощальное угощение! – перекладывая в миску первую порцию запечённых котлеток, объясняла она. – Чтобы им на ярмарке не было грустно. Конечно, Пашка меня убьёт, скажет – вредно. Но я как раз хотела такое приготовить, чтобы у людей слюнки текли. Чтобы они завидовали! Понимаешь? И потом, я ведь не жарю на сковородке, а пеку!
Саня молча опустился на стул и подождал, пока его младшая сестра закончит работу.
Сознание, что эту вкуснятину она готовит специально для приютских собак, наполняло Асю восторгом. С остервенелой нежностью она лепила кругляши и укладывала на противень, благословляя каждый. Когда второй лист был задвинут в печь, Ася вымыла руки, настежь открыла окошко и увела брата в комнату – поговорить.
В спальне, так быстро после исчезновения Лёшки ставшей прежней, девичьей, Ася достала из уголка с иконами иерусалимские свечи – давний подарок родителей – и, держа перед собой их связку, спросила брата:
– Давай зажжём? Мне уже очень надо!
– Да, – кивнул Саня. – Я не против! – И с тревожным вниманием поглядел на сестру. После кулинарных трудов цвет её лица был обманчив. Холод и страх оказались прикрыты румянцем.
– Видел мою Чернушку? – заговорила Ася. – Я ударила велосипедиста. Поводком. За то, что он загнал её. И отняла. А ведь, может, это и не его собака, а, например, его бабушки. Может, бабушка плохо себя чувствует и попросила погулять. А внук – просто мелкий придурок. Наврал ей, наверное, что сбежала, и бабушка теперь её ищет, плачет. А я готовлю котлетки и радуюсь, что они не для людей… Ну, ведь пора же, правда? Папа сказал – мы поймём, когда уже нужно зажечь!
Сидя на Асиной кровати, прислонившись друг к другу плечами и держа как-то разом, в четыре руки, так и не зажжённую связку свечей, брат и сестра тихо разговаривали.
– Помнишь, папа сказал, что камень, на который клали эти свечи, – это как раз та самая точка. Она нас связывает с небесным миром. И ещё про Галилейское море… Саня, а Галилейское море – оно ведь не море, а озеро. И наш лес – не настоящий лес, а лесопарк. Но в то же время наш лес – это и Галилейское море, правда? Я очень нетрезво вижу жизнь, да? Я во всём происходящем вижу ещё один слой – или ад, или Божие царство. А надо жить в одной плоскости, как по клеткам на шахматной доске. Вот работа – она не для смысла, а для заработка. Вот бездомная собака – надо её либо пристроить, либо усыпить. Вот муж, который поджёг приют, так плюнь и забудь. Или плюнь и прости. А я выпала из клеточек и попала на изнанку. Да, Саня? Поэтому я так вывернута и так мне темно?
Саня слушал бестолковые слова сестры. Несхваченная мысль бродила по горизонту, как патрульный корабль, то скрываясь в дымке, то снова возникая в поле зрения.
