В настроении, как и во все последние недели, зыбком, без почвы под ногами, однако не плохом, Болек закончил завтрак и обнаружил, что направляется домой странным путём – то есть вовсе и не домой, а мимо, в глубину тенистых дворов. Бесцельно петляя по тёплому дню, обдаваемый тополиным ветром, он впервые испытал особенное чувство: ему показалось, что он не один и уже не будет один.
Раньше всегда и повсюду он был одиночкой. Даже женатый, даже в окружении почитателей. И вот теперь кто-то был с ним вместе. Кто-то подлинный и несомненный оказался с ним заодно. Может быть, это вернулся Ангел-хранитель, которого он отпугнул самоуверенным движением к цели? Должно быть, так! – привольно мечтал экс-коуч, нарезая круги по Новокузнецкой, Пятницкой и обеим Ордынкам.
Конечно, он понимал, что у его родившегося вдруг неодиночества была и вполне рациональная причина. Вчера поздним вечером к нему забрела Ася, на этот раз с чёрненькой собакой. Пройти отказалась, зато просидела в прихожей с четверть часа. Сказала, что больше не выйдет замуж, потому что после страшной ошибки с Лёшкой уже никому не может верить. Сказала ещё, что за Пашку у неё ноет сердце. Съела за разговором несколько трюфелей из коробочки, которую Болек сунул ей в руки – раз уж она отказалась выпить чаю по-человечески, и пошла выгуливать дальше свою Чернушку.
Он вышел с ней, по дороге заглянул на секунду в кондитерскую и вручил Асе коробку пирожных, велев умять понравившиеся с чаем – углеводы лечат тоску! Он чувствовал, что больше пока ничем не может помочь.
Этот бесцельный Асин визит Болек воспринял как знак, что перемена свершилась. Он стал своим. Он вернулся.
Теперь, после того как возвращение состоялось, Болек чуял повсюду благодатное вещество детства. Оно проступало из трещин домов и древесной коры, а главное – из самого майского воздуха. Всё пространство между Пятницкой и Большой Ордынкой мироточило детством. Он мог бы собрать его мёд, вытапливающийся из прошлого подобно каплям масла на чудотворных иконах. В нём сохранились наяву поездки к Спасёновым – на каждый праздник, с первым снегом и с первым солнцем, и в летнюю пыль, на все шесть дней рождения и один день памяти дедушки.
Вдруг с удивлением он понял, что основная мысль или «замысел» его человеческого существа не содержит в себе ничего серьёзного. Это был самый простой луговой букет нежности к жизни. Давняя музыка, дворовая липа, старомодная расположенность к родне. Вот он – ангел неодиночества! Всё, приобретённое позже, – образование, круг общения, статус – было «рукотворно» и не могло рассматриваться как истинная ценность.
Ошибочно было бы сказать, что этой весной в его жизни началось новое. В ней возобновилось бывшее изначально, но прерванное. Всё это напомнило ему реку, измельчавшую на какой-то срок и вновь набравшую глубину.
Дул южный ветер, перемещая сорванные листья, пыль и облака на север. Определённо, он дул в направлении крохотного городка с торчащей из воды колокольней! Шатаясь по тёплым дворам, Болек чуял близкий конец истории, а это значило: пришла пора возобновить разговор о поездке.
Время перевалило за полдень, вряд ли сёстры были дома, и всё же он направился в бабушкин двор, но не дошёл, задержанный случайной, а впрочем, закономерной встречей: от метро быстрым шагом летел Курт с неизменным ящиком на плече. Трепетала футболка, на запястье болтались фенечки. Он был похож на студента, только что сдавшего необыкновенно сложный и волнительный экзамен.
– Ох, как хорошо, что я вас встретил! – воскликнул он, подбегая и радостно тормоша руку Болека. – Я им только что всё объявил, ребятам! И про поджог. А сейчас вот бегу к Софье, будем вместе с её адвокатом решать, как лучше это всё подать в суде!
– Поздравляю! – сказал Болек. – Но всё же подумай как следует.
– Спасибо! Само собой! – заверил его Курт, ни на мгновение не беря совет в голову. – Болеслав, вы, может, заехали бы к нашим в лес? – вдруг сказал он. – Они там собак развозят, ключи должны сегодня сдать. Должны были трёх ко мне, а теперь выходит, что к Сане! К Александру Сергеичу, – поправился он. – Они там все как сироты. Пашка особенно. А вы бы их обнадёжили! Ну всё, я побежал! – заключил он и, взволнованно передёрнув ремешки и бусины на запястье, помчался на Пятницкую, во дворик с аркой.
«Вот и знакомые на улицах! Обживаюсь!» – отметил Болек, проводив его взглядом, и, развернувшись, огляделся в поисках такси.
Как тепло на припёке! Ветер в головах клёнов далёк и счастлив, как детство. Смеётся, лопочет, веткой швырнул в плечо. Позвонил Болек, и Саня, обрадовавшись звонку, решил дождаться его в парке. Одному вести двух больших разволновавшихся собак по городу, учитывая, что Тимка без передней лапы неуёмно рвется в галоп, затруднительно. Пусть поможет!
