Оставшись в одиночестве, Болек, хотя и посмеялся над ролью собачьей няньки, все же отметил, что не удивлён тем, как складываются обстоятельства. Похоже, он начал обвыкаться с новым статусом. Сдвинув в один угол дивана разбросанные Марусей вещи и уютно расположившись в другом, с Тимкой и Норой у ног, Болек раскрыл планшет и, зайдя на сайт погоды, посмотрел прогноз по Тверской области. Щёлкнул по рекламке волжских круизов. «Нет, лучше наймём яхточку! – подумал он. – Илья Георгиевич, и вас, так и быть, прихватим! Ну-с, поглядим маршрут!»
С ощутимым сердцебиением Болек открыл карту и углубился в течение реки. Вот он, родной городок, – в расширении Угличского водохранилища. А дальше – сбрызнутый исторической кровью Углич, предприимчивый Мышкин и скромный Кириллов под крылом Обители. На Онежское они не поплывут – там штормит. А обойдут кругом Белое озеро и вернутся той же дорогой. Разморённые тихой качкой, сойдут на берег вблизи затопленной колокольни и проведут остаток лета на территории детства.
Болек оторвался от карты и с удивлением, словно только что вернулся с Луны, взглянул на прилёгших у его ног собак. Да, мысль оформилась! Пожалуй, можно было рассказать о ней Софье.
Пусть она забудет обо всех неприятностях и сегодня, в крайнем случае завтра купит себе платье, длинное, светлое, к нему босоножки на шпильках и легкомысленный аромат. Долой джинсы и плоские туфли! В каком-то смысле отпуск – это всегда Париж, даже если ты решил отдохнуть в русской провинции.
А осенью, как всегда, настанет новый учебный год, и придётся учиться – новой работе, новому быту и новому, ещё неразличимому в деталях смыслу собственной жизни.
Он отложил планшет и, стараясь не потревожить задремавших собак, вышел на балкон. Зелёный лес не привлёк его взгляда, как привлекал обычно Санин. Болек смотрел вправо и вдаль – туда, где в ясном небе реял новый квартал высоток. Между домами во множестве были протянуты корабельные снасти, косые лучи проводов, прозрачные под солнцем струны, тетивы, бельевые верёвки. Не город, а множество кораблей и яхт, данных в осколках. Раскрошенный взглядом безумного живописца и брошенный на холст океанский порт!
«Когда пентхаус в Замоскворечье станет не по карману, можно будет переехать на какую-нибудь такую вот верфь…» – подумал Болек и от ударившего в сердце юного чувства неизвестности и новизны стиснул ладонями бортик балкона.
В прошлом году в одном из старых цветочных горшков, хранившихся у Спасёновых на балконе, голубиная пара свила гнездо и вывела двух голубят. Те выросли и перепорхнули в «отдельную квартиру» по соседству – к Трифоновым. Теперь воркование, писк и шорохи будили Илью Георгиевича по утрам, а также в послеобеденный сон, возбуждая в стариковской душе противоречивые чувства – с одной стороны, радость побыть свидетелем безгрешной жизни, но с другой – очевидную ущемлённость в собственных человеческих правах. Во-первых, приходилось чистить балкон едва ли не каждый день. Во-вторых, было горячо жаль сушку для белья. Раньше в летнюю погоду на ней быстро высыхали простыни, теперь же на рейках трепетало под ветром несколько белых пёрышек, крохотных, похожих на одуванчиковый пух. А ты, человек, потерпи, не всё тебе хозяйничать! – увещевал сам себя притеснённый голубями старик.
В тот спокойный послеполуденный час отдохнувший от приготовления обеда Илья Георгиевич надел рубашку в полосочку, подтяжки с изображением шахматных фигур и, захватив влажную тряпку – протереть перила, вышел на балкон. Подтяжки были сознательным пижонством. Украсить милой старомодностью бездушие двадцать первого века, вписать в мир высоких технологий завиток наивности – чем не мужество перед «ликом смерти»? Илья Георгиевич любил обставить свою старость творчески.
Вынудив голубей перепорхнуть на балкон Спасёновых, он склонился и поглядел – есть ли зрители? Двор был пуст. Ветер, пролетая над низкими домами, плеснул в лицо цветением – и тут же Илья Георгиевич почувствовал спазм в груди.
Вот уже несколько лет он опасался медового черёмухового духа, слившегося в его сознании с приближением последней черты (цвела черёмуха, когда не стало Ниночки!). А сегодня ночью, как нарочно, сердце колыхалось нервно, словно мотылёк в банке. Билось крылом о чью-то тяжёлую ладонь, всё крепче прижимавшую трепещущее существо.
Тревожно принюхиваясь, Илья Георгиевич вспомнил огромное черёмуховое дерево, что росло на окраине Москвы, у забора дома, где они жили после свадьбы, и вспомнил почему-то два летних платья жены, голубое и белое, оба с пояском. Затем память раскрылась глубже, и он увидел стародавнюю черёмуху детства, точнее, её ягоды, которые рвали мальчишками. Последнее воспоминание оказалось ярким до горечи во рту, но Илья Георгиевич не удивился ему – детство давно уже было с ним. Он носил его в кармане, как чётки, тайно перебирая, и в каждую минуту мог вынуть и рассмотреть любую его бусину.
