Ах, как прав оказался Болек! С момента Пашкиного звонка в голове у неё неотступно крутился их коротенький разговор. Ну конечно: у Лёшки есть удобное ему представление о своей жене, а все её качества, не подходящие под «формат», он попросту отсекает! И Ася пасует, идёт на поводу, как будто и правда у неё «нет паспорта»!
Половину дня Ася промаялась в сомнениях. Стёрла пыль по всему дому, полила цветы, вытащила из шкафов и свалила в кучу вещи, показавшиеся вдруг ненужными, даже враждебными. Поняла, что не осилит разборку, и запихнула обратно. Нахмурилась, выпила на кухне подряд две чашки горького кофе – назло своей детской, нежной любви к чаю с сахаром – и пошла жаловаться Илье Георгиевичу на разлад с собой.
– Мне Паша звонил, просил помочь в приюте. И время у меня было – а я не поехала! – сказала она с порога и, зная, что Илья Георгиевич считает её за свою, самовольно вошла в комнату Пашки.
– Ну так что же, Настенька… – заволновался старик, присаживаясь рядом с гостьей на диван. – Не всё, что болит у другого человека, должно и у тебя болеть. Всю боль на себя не примешь. А ты тем более ещё молоденькая девочка, тебе и ни к чему.
– Я не оттого осталась, что не болит! Вот болит, болит как раз! А просто струсила перед Лёшкой! Он хочет, чтобы я была только для него, – и я ему подчиняюсь, как птичка в клетке! – обиженно сказала Ася и обвела взглядом Пашкину комнату.
Она и раньше бывала здесь, но как-то не приглядывалась. А теперь отметила старое румынское кресло и такой же старый полированный письменный стол с откидным секретером, разномастные стеллажи и полки, появлявшиеся друг за другом по мере надобности, и раскладной диван, на котором как раз и велась беседа. Пашка его не собирал, просто набрасывал плед поверх постели. На столе монитор и клавиатура утопали в ракушечной россыпи мелочей – флешки, ручки, стикеры. Над диваном интеллигентные обои Ильи Георгиевича были закрыты плакатом неизвестной Асе, должно быть, очень древней рок-группы. А рядом, смущая диковатых музыкантов, висел портрет в рамке – профиль древнеримского медика Галена с цитатой: «Хороший врач должен быть философом».
– А я даже не знаю, что бы мне вот так же хотелось повесить… Чей портрет… – проговорила Ася и вдруг решительно поднялась: – Нет, я поеду всё-таки! Понимаете, если бы я просто не хотела. А я хочу! Как он может мне запрещать! У меня ведь есть паспорт! Илья Георгиевич, а вы бы поехали? – порывисто спросила она.
Старик развёл руками:
– Ну как сказать тебе, Настенька? Если ты о том, что Лёша против… Нет, если Ниночка бывала не согласна, я никогда ничего против её воли не делал.
– Почему? – твёрдыми серыми глазами уставившись на старика, спросила Ася.
– Ох-ох, – вздохнул Илья Георгиевич и примолк, нырнув на несколько секунд в драгоценную заводь памяти. – А мне, наверно, и не хотелось. Мы ведь с ней были близкие души. Ниночка всё так придумывала, как и я бы сам придумал. Плохо после такого остаться сиротой…
Ася со смутной завистью выслушала старика.
– Значит, вы просто не брали на себя ответственность, – заключила она и, оставив Илью Георгиевича в замешательстве, ушла к себе.
Договорившись о замене на курсах, Ася надела пальто, резиновые сапожки и пошла по мокрой улице к трамваю. Дорогой заскочила в зоомагазин, купить «вкусняшек» для тренировки Пашкиных питомцев, и вдруг почувствовала, как мощной волной прибывают силы. Вот ведь странно! А вдруг жизнь только теперь настала, а до этого всё было вранье, чужие платья?
Таяло, и солнечная поляна перед шахматным павильоном была мокра, как вымокшая в пруду собака. На проталинах торчали слипшиеся вихры старой травы, и при всяком порыве ветра с окрестных берёз и ясеней летели брызги.
Во дворике не было никого, кроме Пашки. Консультацию по математике он пропустил и теперь сидел на верхней ступеньке, подстелив для удобства старую лыжную куртку, и решал задачки из сборника.
– Паш, привет! Ты прости, что сразу не приехала! – сказала Ася, подойдя.
Пашка отхлестнул на место перевёрнутую ветром страницу и ещё глубже ссутулился над тетрадкой.
– Ну, ты хотя бы сейчас уже можешь домой… – смутившись, сказала Ася. – Я побуду. Только на ночь не знаю, как.
– Всё уже. Не до дому, – буркнул он. – Щас Наташка с Куртом подвалят, и Татьяна нам будет мозги промывать.
– Почему промывать? – робко спросила Ася. – Что-то случилось?
Пашка мотнул головой, отзанавешиваясь лохмами от расспросов.
Ася кротко ждала, понимая, что подростковый возраст не тётка, надо терпеть.
– Погоняй пока Тимку, – наконец сказал Пашка. – А то Курт, может, не придёт. Лучше прямо в вольере, там нет никого. Марфушу тоже выпусти – она с Тимкой нормально. Мяч вон возьми, под крыльцом. А Гурзуф пусть сидит. Нагулялся уже, морда…
Ася неуверенно обошла крыльцо, достала мяч и, обхватив его правой рукой, остановилась в нерешительности.
Пашка досадливо вздохнул, бросил тетрадки и отправился показывать Асе, как совершается это простейшее действие – выгул собаки.
