Прочих птиц слышно не было. Где уж там – осень на дворе. Уважающие себя певуны, вроде бурокрылок, услаждавших слух путников все лето, отправились восвояси, в теплые края. Зимуют они у нас, в Приозерной империи. И то не везде, а южнее Вальоны, почти у рубежей Пригорья.
А вот звери приходили проверить, что за существа жгут огонь посреди их вотчины. Правда, какие именно звери, я так и не понял. Просто зашуршало в кустарнике, хрустнул сучок, фыркнул чей-то любопытный нос. Барсук? Зверь любопытный, хотя и в меру осторожный. А кому еще могло понадобиться пошарить в кустах у нашего лагеря? Лиса? Она прошмыгнула бы незаметно. Я, во всяком случае, не услышал бы. Волк? Лошади почуяли бы. Но нет. Лошади продолжали стоять спокойно.
За размышлениями я и не заметил, как Ночное Око, блеклым пятном просвечивающее сквозь облака, склонилось к верхушкам вязов и буков. Ветер слабел. Хотелось бы от всего сердца, чтобы совсем пропал. Подумать только – северный суховей! Если буду на старости лет внукам рассказывать, ведь не поверят, на смех дедушку беззубого поднимут... Что-то принесет нам смена погоды? Дожди после летней засухи? Туман с моросью? Или сразу морозы? Я уже ничему не удивлюсь, любой каприз природы приму как должное.
Протяжный, жалобный стон заставил меня вскочить прежде, чем разум осознал необычность звука.
Что еще за напасть?!
И Глан вскинулся, словно дворовой пес, ужаленный шершнем в ухо.
Кому неймется в чащобе стонать?
Стон повторился, переходя во всхлипывание.
Уж не изюбр ли меня на испуг взять вздумал? А заодно и соперников рогатых постращать? Время сейчас такое – самый гон у оленей. Одна неувязка – они на зорьке ревут, а солнце еще и не думает вставать. И еще... Оленей я слышал. Их рев больше на вздохи похож, а не на стоны и заканчивается утробным низким мычанием, а не рыданиями, какие услыхал я в третий раз.
Пальцы сомкнулись на рукоятке топорика. Тоже мне, вояка! Из тебя, Молчун, боец, как из березового сока – творог.
А невидимый плакальщик заголосил уже из-за ближайших деревьев. Захрапели, затоптались на месте, прижимая уши, кони. На сей раз в крике слышалось нечто довольно близко напоминающее ночные рулады котов в трущобах Соль-Эльрина в разгар березозола.
Рывком села Мак Кехта, заозиралась по сторонам.
Я сделал единственное, что посчитал возможным. Подкинул хвороста в огонь. Языки пламени присели, а потом взвились, пожирая отсыревшее, а потому недовольно шипящее топливо.
Плакальщик взвыл вновь, странным образом смешивая в едином крике и стон, и рыдание, и кошачий ор.
– Мор и глад! – Сотник вцепился в дротик.
Странно видеть его если не испуганным, то по крайней мере растерянным.
– Мор и глад! – повторил Сотник. – Держи коней!
Можно и подержать. Правда, особой необходимости я в этом не видел. Спутанные с вечера передние ноги все равно ускакать с перепугу им не дадут. А существо, пугающее нас из кустов, похоже, нападать не собирается.
– Что это? – обратился я сразу ко всем. Глядишь, кто-то сообразит и ответит.
Пригорянин только плечами пожал. Мол, кто его знает.
А вот Мак Кехта поднялась на ноги с выражением ужаса на лице. Такой я ее не видел ни во время схватки с петельщиками на прииске, ни в момент нападения стуканца.
Побелевшие губы сиды выговорили в голос, но за общей сумятицей я едва расслышал:
– Шкиил э’мар’... Легенда ожила...
О чем-то догадалась?
– Кад ан, феанни? Что такое, госпожа?
Мак Кехта, будто очарованная звуками, прошла мимо меня, шагнула к лесу.
– Киин’э, тарэнг’эр’эхт баас. Плакальщик, предвещающий смерть.
Да неужели? Плакальщик, предвещающий смерть – это же...
Запугивающее меня существо показалось призрачной тенью из тьмы между стволами, тьмы, казавшейся еще более густой и плотной за пределами освещенного костром круга.
Тонкая фигурка – по виду женщина или подросток лет пятнадцати от роду, спутанные серебристые космы до колен, на плечах рваная-драная накидка – не поймешь даже, какой частью платья она была раньше. А из-под грязной, утыканной сосновыми иглами и сухими травинками челки – пронзительно-ясный взгляд. Взгляд, пронзающий до спинного мозга. Безжалостный и злорадный. Руки (или лапы?) с длинными когтями существо держало перед грудью – пальцы скрючены, словно у неведомой хищной птицы.
Кажется, я понял, с кем нас столкнула моя извечная привычка притягивать неудачи. А когда плакальщик, вернее сказать, плакальщица открыла рот, обнажая острые, неестественно длинные клыки, всякие сомнения развеялись окончательно.
Бэньши!
Летописи и сборники исторических сказаний утверждают: услышал крик бэньши – кто-то из близких вскорости помрет, увидел бэньши воочию – к своей скорой смерти. И, глядя на когти-крючья и клыки-иглы, я, кажется, догадался почему.
Вот как нелепо заканчивается наше путешествие. А ведь вознамерился мир спасти, положить конец тысячелетней межрасовой вражде. Человек предполагает, а Сущий Вовне располагает... Гелку жалко. Ей бы жить да жить.
