Жители деревни с визгом бросились к нам, а мы поспешно укрылись за машиной, волоча за собой рыдающего Пасарибу. Один только Баронг не сдвинулся с места; склонив набок голову, он разразился таким рыком, словно из пушки выстрелили, – даже земля сотряслась. Разбрасывая камни, вырывая из земли корни, он глубоко погрузил в почву свою огромную лапу. Потом схватил ею одного из приближающихся воинов Рангды и буквально разорвал его на части; доспехи и высохшая плоть разлетелись во все стороны. Баронг снова зарычал, и на этот раз жители деревни сплотились вокруг него, угрожающе размахивая длинными ножами и серпами, цепами и кувалдами. От этого боевого рыка кровь завибрировала в жилах; а солдаты похватали свое оружие и бросились к жителям деревни, чтобы вместе с ними встать на сторону Баронга. Остались только Пасарибу, хныкающий в пыли, да мы – чужаки, грубо нарушившие на острове равновесие и теперь оказавшиеся в водовороте борьбы вызванных нами же сил. Я был потрясен, горькое осознание того, что произошло, сдавило горло. Что же на самом деле изначально двигало мной? Искреннее желание помочь или просто жажда во что бы то ни стало добиться своего? Только теперь я понял, почему Шимп был так уклончив, так неуверен в том, что он делает доброе дело. Прокладывая себе путь на Бали в борьбе с коварным противником, я добился только одного – я силой доставил сюда контейнер, содержимое которого олицетворяет защищенный электроникой западный образ мыслей, доставил его туда, куда даже ангелы побоялись бы, наверное, ногой ступить. Две могущественные силы действовали вместе, чтобы остановить меня. Я же дал им вескую причину вступить в борьбу. Я развязал настоящую войну, способную расколоть остров. А сам вместе с Джеки, Шимпом и обещаниями лучшей жизни оказался в самой её гуще.
В следующий миг мои догадки подтвердились с устрашающей убедительностью. Вокруг нас закипел бой. Небольшая группа солдат сражалась с невозмутимыми дакойтами, они дубасили, кололи и сшибали с ног друг друга штыками и прикладами, стрелять не удавалось – слишком перемешались их ряды. От поднявшейся пыли я ничего не видел, тут же оказался сбит с ног и полетел на землю. Джеки едва успела отскочить в сторону. Глаза слезились, но я рубил мечом направо и налево, отбиваясь то от штыков «Калашниковых», то от ржавых малайских ножей. Я толкался, бил кого попало свободной рукой, лягался, не зная, как скорее выбраться из возникшей свалки. В конце концов мне это вроде удалось, а может, свалка откатилась в сторону, но не успел я метнуться прочь, как чья-то нога ударила меня по щиколотке. Я глотнул пыли, быстро перевернулся и встретился взглядом с занесшим над моей грудью нож дакойтом. Раздался сухой треск, едва различимый в общем гвалте. Дакойт дернул головой, круто повернулся и упал. Совсем как в кино – крови не было, но маленькая дырка у него на лице красноречиво говорила о том, что случилось. Я поднялся на ноги. Поднялась и Джеки, стоявшая на коленях с пистолетом Пасарибу в руках. Ноги самого Пасарибу в этот момент быстро уносили своего хозяина через дорогу к оросительной канаве.
– Он правильно делает! – крикнул я в ухо Джеки. – Бежим к машине! Надо найти Шимпа!
Пробираясь к машине, расталкивая дакойтов, деревенских и фанатиков, я увидел, что Шимп стоит возле автомобиля и смотрит по сторонам. Ни следа апатии или депрессии у него не осталось, вид был свирепый, зловещий, ветер прижал его лохматые волосы к черепу, теперь отчетливо вырисовывались уходящий назад лоб и тяжелая челюсть. Шимп смотрел в небо. Даже на зловещем острове Коммодо он не был так мало похож на человека. Вокруг бушевала буря, ветер пригибал к земле деревья, но громче воя ветра звучали воинственные клики гаруд – этих боевых птиц, принадлежавших самим богам. В адском свете их черные перья казались разноцветными, кружась, птицы спускались все ниже, почуяв добычу. Среди сражающихся плясали и крутились водящиеся в пыли злые духи. Земля гудела, та, что звалась Рангдой, пронеслась мимо нас так близко, что я ощутил её запах – на меня пахнуло мускусом и чем-то звериным. Мы отшатнулись, но она не удостоила нас даже взглядом, её горящие глаза были устремлены на противника. Расставив ноги, вытянув вперед напряженные длинные когтистые лапы, зверь-мужчина и зверь-женщина кружили в пляске ненависти, рычали, шипели друг на друга, так что пена клубилась у них на губах и с клыков стекала слюна. Земля сотрясалась от этой пляски, а по их телам пробегала вулканическая дрожь.
