– Да, явился! Лика я не видел, только плечи и спину согбенную. И Крест огромный на ней. С этим Крестом Он точно удалялся от меня и звал за собой. И так вдруг ясен стал мне мой путь! Или за Ним, за Крестом, вместе с народом моим одураченным. Или оставаться здесь, с Палисадовым. Поцеловать ему ручку, которую он потом брезгливо будет с мылом отмывать. И тогда я сделал то, за что Палисадов меня люто ненавидит и ждет случая, чтобы поквитаться со мной…
– Что?! – вскричал Джон.
– Когда он потребовал, чтобы я положил на его стол список тех комсомолок, что женихов у Богородицы просят, я встал и… плюнул на его стол. Вот тебе, говорю, твой список!
– Что он с вами сделал?!
– Ничего. Его скоро перевели в Москву, а меня даже из секретарей райкома не турнули. Я думаю, Палисадову не с руки было раздувать этот скандал. Но я представляю, с какой ненавистью он отмывал своей холеной рукой свой заплеванный стол! Палисадов решил отомстить мне на более высоком уровне. Вчера на баррикадах он увидел меня, подошел и предложил место епископа.
– Разве он решает это?
– Возможно, будет решать.
– Я знаю, что вы ему ответили! – взволнованно предположил Половинкин. – Вы плюнули ему в лицо!
– Нет, – ответил Чикомасов. – Хорошие глупости совершаются только в молодости. Когда они становятся системой, то перестают быть хорошими, не переставая быть глупостями. Я поблагодарил генерала Диму и вежливо отказался.
– Но этим вы оскорбили его еще больше!
– Я сделал это непреднамеренно. Это вопрос его собственной совести.
– А вы не боитесь, что он добьется, чтобы вас лишили священства?
– Вы плохо его знаете. Конечно, он всегда будет ждать возможности отомстить мне. Но не унизится, чтобы искать эту возможность. Немыслимо, чтобы гордый Палисадов опустился до травли какого-то районного попа. Вот если бы я стал епископом…
– Поцеловали бы его ручку?
– Вы всё правильно поняли.
Они снова тронулись в путь. После всего рассказанного у Половинкина родилось к Чикомасову какое-то новое чувство. Джону было приятно сидеть рядом с этим человеком в машине, слушая его негромкий, с высоким тембром голос.
– Расскажите о Вирском, – тихо попросил Джон.
– Ого! Вы и с ним успели познакомиться? Остерегайтесь его! Это очень опасный человек! Палисадов в сравнении с ним ничтожество. Вирский… Странно: я не люблю его, даже боюсь, хотя, в сущности, должен быть ему благодарен. В конце концов, не Палисадов, а именно он окончательно привел меня к вере…
– Как это могло быть?
– Его назначили в Малютов на должность директора краеведческого музея. В первый же день он явился ко мне. Познакомились мы еще в Москве, в Ленинской библиотеке. Там я конспекты из Маркса и Энгельса разбавлял выписками из Бердяева и Розанова. Вирский первый подошел ко мне в курилке и своими всегда смеющимися глазами указал на потолок. Мол, как оно там? А наверху находилось специальное хранилище запрещенной литературы. Я испугался. «Так-так! – сказал я себе. – А не засланный ли это казачок?» Но я ошибся. Мы быстро с ним сошлись. Так часто бывает в библиотеке, где проводишь дни, недели, месяцы. Время от времени тянет с кем-то побродить по коридорам, размять затекшие ноги и заодно обсудить прочитанное. Родион был бесценным собеседником! Энциклопедически образованным в религии, философии, оккультизме. Помню, как легко он разрушил мое увлечение Бердяевым. «Этот господин, – сказал он, – вроде пресс-секретаря у Господа Бога. Говорит от имени начальника, но при этом считает себя значительно умнее его». Это было зло, несправедливо, но он действительно нашел в Бердяеве самое уязвимое место.
В Малютове мы обнялись и поцеловались, как братья после долгой разлуки. В провинции начинаешь ценить столичные знакомства. Я удивился, что такой незаурядный человек снизошел до нашего захолустья. Какой-то краеведческий музей… Правда, во флигеле его находилась коллекция старинных книг. Родион признался, что они-то и являются целью его приезда. «Ты должен меня прикрыть, – не смущаясь, попросил он. – Я ничего не смыслю в музейном деле, и это быстро выяснится. Но прежде мне надо познакомиться с княжеской библиотекой. Это нужно для моей диссертации».
– Он использовал вас… – прошептал Половинкин.
– Использовал? Нет! Меня он как раз пощадил. Вы еще не знаете, как он
Половинкин незаметно ухмыльнулся.
– Он поселился во флигеле, наотрез отказавшись от служебной квартиры, – продолжал Чикомасов. – Я бывал у него почти каждый день. Он попросил уведомлять о приходе особым стуком. Обыкновенно мы болтали часа два-три. Пили коньяк, который у Родиона не переводился. Под коньячок он выпытывал у меня разные городские новости. Например, в день его приезда убили девушку, горничную из пансионата. Ее задушил любовник шнуром от ее же медальона. Был громкий процесс, на котором Вирский не присутствовал (он в это время уехал в Москву), но выудил из меня все малейшие подробности. Вирский замечательно умеет разбалтывать людей.
– Я это хорошо знаю… – еле слышно прошептал Джон.