– Однажды я пришел к нему раньше обычного. Дверь была не заперта. Нелепая мысль напугать Вирского пришла мне. При всем своем увлечении оккультизмом Родион не был суеверным человеком. Даже я, атеист до мозга костей, верил в какие-то приметы вроде черной кошки, боялся ночных кладбищ. А Вирский рассказывал, что когда путешествовал по России, то ночевал исключительно на кладбищах. Ночью, говорил он, там стоит удивительный аромат тления.
Итак, я решил испугать его. Сорвал сочный лопух и вымазал лицо зеленью. Родион сидел за столом в комнате на втором этаже, спиной к двери. Он был не один. Напротив, лицом ко мне, стояла женщина в ночной рубашке, доходившей до колен. В первую секунду я смутился, решив, что мой друг привел к себе ночную гостью. Но в ту же секунду я понял, что его гостья… мертва.
– Как?! – вскричал Джон.
– Самым физиологическим образом, как однажды становятся мертвыми все люди. На ее лице еще не было явных признаков разложения. Оно было, пожалуй, даже красивым, как лицо гоголевской Панночки. Ее глаза были широко открыты, но в них не было жизни. Это были глаза трупа.
Чикомасов гнал «ниву» на большой скорости.
– Да, живой труп! Когда я крадучись вошел в комнату, она поправляла свои длинные волосы. Она пыталась собрать их в хвост, как это делают молодые девушки.
«Зачем я здесь?» – спрашивала она Вирского.
«Ты сама пришла, – сказал Родион. – Ты еще ничего не понимаешь, не чувствуешь. Но скоро твоя душа оттает от смертного льда, и тогда начнутся твои настоящие мучения. Тебе будет очень больно! Я могу тебе помочь, но ты должна помочь мне. Это выгодная сделка. Ты согласна?»
«Я вас не понимаю», – сказала она.
Вирский вскочил и подбежал к ней.
«А тебе нечего понимать! – закричал он. – Тебя убили, дурочка некрещеная! И теперь ты будешь вечно скитаться по земле без имени, без памяти! Нет ничего страшнее беспамятства! Я верну тебе память! Я помогу наказать тех, кто над тобой надругался!»
«Не понимаю…» – печально повторяла она.
«Черт возьми! – выругался Родион. – Одного моего искусства недостаточно!»
«Как меня зовут?» – спросила она.
Вирский гаденько захихикал.
«Так лучше! Имя, говоришь? Но имя – это товар, моя нечаянная радость, а всякий товар имеет цену. Твое имя – дорого стоит!»
«Где мой ребенок?» – спросила женщина.
Вирский забегал по комнате в сильном волнении.
«Кто тебе сказал? Какой еще ребенок? Твой сын погиб, не родившись!»
«Как его имя?» – настойчиво спрашивал труп.
Из-за полуоткрытой двери на меня повеяло могильным холодом. На ватных, непослушных ногах я побежал, вернее, скатился вниз по лестнице, понимая, что произвожу ужасный шум. «Кто здесь?!» – закричал Вирский. Не разбирая дороги, я мчался по ночному парку, царапая в кровь лицо и руки в зарослях терновника. Мне чудилось, что Вирский преследует меня.
Я пришел в себя на крыльце дома Беневоленского.
Когда оба немного успокоились, Петр Чикомасов, по настойчивой просьбе Джона, продолжил свой рассказ…
– Странно… – сказал Джон.
– Что странно? – отозвался Петр Иванович. – Странно, что я побежал не домой, а к священнику?
– Странно, что он не хотел называть ее имя и требовал за это какую-то плату.
– Существует народное поверье, что люди, умершие неестественной смертью, а также некрещеные становятся
– Какая мрачная мифология! – поморщился Джон.
– Ну, не более мрачная, чем европейские сказочки о ведьмах и дракулах. Только – более грустная.
– И вы в это верите?
– Нет, – неуверенно сказал Чикомасов. – Церковь считает это суеверием.
– Следовательно, – весело подхватил юноша, – вы не верите в мертвую женщину, которую видели собственными глазами?
– Видите ли, голубчик… Ведь я был тогда пьян. Не скажу чтобы в стельку, но граммов четыреста коньячка перед тем на грудь принял.
– Четыреста граммов коньяка?!
– Много? Только не для комсомольского вожака. Для меня это было – тьфу!
– Тогда я ничего не понимаю, – рассердился Джон.
– Не обижайтесь, – сказал Чикомасов. – Каким бы я ни был пьяным, но я ответственно заявляю: перед Вирским стоял
– Ой, смотрите, что там?! – крикнул Джон, показывая на дорогу. Там прокатилось что-то серое и круглое.
– Заяц, – определил Чикомасов. – Плохая примета.
– А говорите, что не признаете суеверий! – засмеялся Джон.