– Какое амбициозное животное! Я видел, что вы перед ним не отступили! Вы всё слышали? Вы презираете меня? Но мне наплевать! Пусть эта свинья запачкает меня грязью. Но по мне, как по мосту, пройдет новое литературное поколение!
– Собираетесь выпускать журнал?
– Угу.
– Смелый шаг, – польстил Джон.
Будущий издатель выхватил из заднего кармана штанов смятый листок и развернул его перед Джоном. Половинкин смутился. На фотографии, отпечатанной на ксероксе, сидела на корточках голая женщина с огромным животом. Низко склонив голову, она пыталась разглядеть то, что было у нее между ног.
– Это журнал для беременных? – поинтересовался Джон.
– Это аллегория. Родина-мать накануне творческих родов. Журнал будет называться «Сука, рожай!»
– Смело! – поперхнулся Джон. – А кто сука?
– Родина-мать, – равнодушно пояснил издатель.
– Не думаю, что ваш меценат будет доволен, увидев стихи своей дочери под такой обложкой.
– Вы правы. – Юноша задумался. – Для первого номера подберем что-то более нейтральное. Цветочки, пестики, тычинки… Но название я трогать не дам! В нем все дело! Хотя и это неважно! – с волнением продолжал он. – Главное – взорвать тоталитарное сознание! Опрокинуть вертикаль, поменять на горизонталь! Шестидесятникам с этим не справиться. Во-первых, они бездарны. Во-вторых, сами по уши в тоталитарном дерьме. Мы…
– Кто «мы»?
– Мы – постмодернисты.
И юноша стал бойко кидаться словами. Они сыпались из него, как шарики для игры в пинг-понг, но половины этих слов Джон не понимал.
– Простите, – спросил он, – что значит
Молодой человек ухмыльнулся.
– Например, в воскресенье мы собираемся устроить дискотеку на армянском кладбище.
– Почему на армянском?
– Вот видите! – засмеялся издатель. – Мне хватило одного слова, чтобы сломать ваш стереотип сознания. Вы не спросили: почему дискотека будет на кладбище? Вас удивило, что она будет именно на
– И это называется постмодернизмом?
– И это называется постмодернизмом.
Молодой человек поскучнел, оставил Джона и расхлябанной походкой направился к дивану, где сидела маленькая и очень некрасивая девица с покрасневшим носиком. Она непрерывно курила и смотрела на всех отрешенным взглядом. Ее взгляд говорил: эй, вы, обратите внимание, как вы мне все неинтересны! Молодой человек подсел к ней, выхватил из ее пальцев зажженную сигарету и нервно задымил. Половинкин услышал ее свистящий шепот:
«Ты с кем говорил? Ты его реально знаешь? Наверняка это стукач!»
«Его Сидор привел».
«Сидор сам стукач!»
Выходя из комнаты, Джон столкнулся с Барским.
– О чем это вы болтали с Крекшиным?
– Крекшиным?
– Забавнейший тип! Приехал из Саратова длинноволосым волжским босяком, похожим на Максима Горького, и уже перебаламутил половину столичной интеллигенции. Занимается всем подряд: стихами, прозой, сценариями… Издает журналы, организует какие-то хеппенинги.
– Например?
– Например, в начале перестройки наша интеллигенция бросилась рассказывать народу о сталинских временах. О том, в каком несчастном положении он тогда оказался. При этом, странным образом, благосостояние всезнаек неуклонно росло, а народа – неуклонно падало. На это старались не обращать внимания. Крекшин же написал, что цена народного трибуна прямо пропорциональна марке его машины и шубе его любовницы. Заметьте, он написал это без всякого осуждения. Как бы даже с одобрением.
– По вашему, Крекшин – нашептывающий низкие истины Мефистофель? Мне он не показался таким. Волнуется, мечтает издавать какой-то журнал. Хочет быть мостом для нового поколения…
– Это он вас прощупывал. Нет, Крекшин не дьявол. Он – виртуоз пустоты. Понимайте это как хотите.
– Значит, он и мецената надует? – задумался Половинкин.
– Не сомневайтесь! Я слышал конец их разговора. Слава напечатает стихи дочери этого индюка так, что это будет издевка, но меценат этого не поймет и останется доволен. А приятели Крекшина будут хохотать над ним.
Джон не заметил, как они снова оказались на кухне. Священник с распаренным лицом продолжал глотать обжигающий чай.
– Что, Петр Иванович, похмельный синдром? – с насмешливым участием спросил Барский. – Крепко, крепко вы вчера с Сидором Пафнутьевичем поспорили о вопросах веры!
В кухне появились еще трое… Внешность одного из них привлекла внимание Джона. Он не мог вспомнить, где он видел это прозрачное, точно снедаемое необратимой болезнью лицо, эти утонченные черты, прямые волосы с косой челкой, перечеркнувшей мраморный лоб, этот взгляд, неподвижный и обращенный вовнутрь или проникающий сквозь людей и предметы, как если бы ему было больно касаться грубого материального мира.