Дмитрий Михайлович деликатно выставил Лиду из комнаты. Но не тутто было. Плохо мы знаем женщин… Она вроде и вышла, но за порогом комнаты притаилась и уши навострила.
— Сегодня поутру девки мои меня своими пакостными насмешками достали так, что не вынес я этого издевательства и ушёл до дому. Рассерчал так, что думал — напишу заявление завтра и уволюсь к чёртовой матери, пусть без меня помаются оголтелые цесарки.
— Дед, говори дело, а то я как проклятый жрать хочу, да и спать пора, устал как вол пахотный, каждый вволю и бьёт, и без ума учит, хотя борозду пахать ни один из них не умеет.
— Выспишься ещё, молокосос, деда перебивать вздумал, слушай лучше зрелого человека, может быть, умнее станешь.
— Всё, всё, уже стал умным, слушаю. Партком учит, Доля учит, дед родной учит, как бы мне дураком помереть, прямо и не знаю, едва ли выйдет.
— Хватит, сказал!
Дмитрий Михайлович не выдержал, и у него, видать, нервы не железные, рявкнул так, что у внучка не нашлось слов для ответа, он замолк, как и полагается молокососу.
— Сегодня поутру девки мои так меня достали…
Николай непроизвольно скривил физиономию таким манером, что в зеркале сам себя не узнал бы, но возражать не посмел, лишь бы поскорее это всё закончилось, да к тому же просто хочется пойти поесть, уж не до бани, на неё, любимую, сил не осталось.
— …только я ко двору, а следом Ванька на своей «труповозке»…
Николай слушал размеренный, обстоятельный пересказ всего увиденного и услышанного Иваном, всё больше и больше раскрывая рот и не веря собственным ушам. Рассказ закончился, а он всё ещё стоял как заворожённый. Дед так и не смог понять, дошли его слова до собеседник или он как раззява, стоя спал. Немая сцена затянулась, и чтобы, её прекратить, Сериковустаршему пришлось за плечи как следует встряхнуть своего младшего, и тот вроде пришёл в себя. Едва собравшись с силами тот туго, с напряжением сглотнул пересохшим от волнения ртом.
— А ты знаешь, дед, ведь и на ферме то же самое: следы двух собак, по шерсти, которая на колючках осталась, одна из них светлая, другая — чёрная. Я поначалу этому значения не придал, думал, мало ли собак по округе мечется. А вот сегодня с Главным пошли вдоль забора, посмотрели на следы, так к выводу и пришли, что собаки тут неспроста.
— Да ты что, значит, они и у вас отметились. Вот это парочка — Среда да Суббота. Ишь ты, хитро.
— Дед, а как ты думаешь, под силу им поросёнка через забор перетащить?
— Коль, ты умный парень, а дурак дураком. Удивляешь меня, прямо не знаю как.
— Ты чего, это дед?
— Представь, что мы с тобой вдвоём прём от склада зернотока мешок зерна, килограммов эдак за семьдесят, перед нами забор, под два метра, но мыто вдвоём…
Николай так и треснул себя ладонью по лбу:
— Ну конечно. Как я сразу не догадался? Перехват. Один в загоне, другой на заборе, а поросёнок, как говорится, в «рассоле». Дед, а как они исчезают, почему Палкан след взял только до арыка?
— Говорю же, ты умный парень, а дурак дураком. Припомни, как твой Палкан у Рябинина кролей уносил?
— Ёлкипалки! А ведь точно, поросёнокто пухлый, он всё равно что поплавок, как кусок гов…, в общем, не тонет.
Стушевался перед дедом Николай, но, несказанно обрадованный собственным догадкам, с радостью пошёл мыться и отужинал тоже с превеликим удовольствием. Шутка ли, такое дело раскрыть. Но не тутто было.
29
Утром Николаю предстояла пренеприятнейшая процедура. Во исполнение приговора местного парткома, сегодня Палкан подлежал смертной для него экзекуции. Хозяин, представляя, сколько полезной охранноразыскной работы было сделано, не знал, какими глазами будет смотреть на Палкана, надевая ему ошейник и цепь, но барбос сам облегчил тяжёлую задачу, аккурат к приходу Николая тихо лежал у конуры и ошейник был с ним рядом. При этом у Николая на реснице появилась и едва не скатилась на щёку крупная слеза. Можете мне не верить, но у Палкана под глазами этим утром тоже было мокро. Хоть и не был пёс на этом злополучном заседании, но его итоги какимто неведомым образом были ему известны. Откуда? Кто бы знал.
