Полукровки полностью

– Это лучше, чем быть желтой сверху, – говорит тетя биолога, и они на сей раз достаточно близко, чтобы дядя биолога услышал.

Он на мгновение приподнимает губу с одной стороны.

Тетя биолога берет из корзины у него и его девушки бутылку клюквенного сока и рассматривает.

– Даже не знала, что ты это пьешь, – говорит она невинно-распевным тоном.

– О, это хорошо для него, – говорит его девушка как ртом, так и глазами, беря бутылку одними кончиками пальцев, и ставит на место в корзинке.

– Забавно, – говорит тетя биолога. – Обычно он предпочитает мясо. – Чтобы показать, она берет сочный кусок мяса для жарки из распродажной витрины и взвешивает на руке.

– Красное мясо это все же роскошь, – объясняет девушка дяди.

– Роскошь, – повторяет тетя биолога и рассматривает мясо. – Значит… – говорит она, – если я сделаю вот так, это будет греховным, верно?

Она вцепляется в кусок мяса прямо сквозь пластик.

Тянет движением шеи.

Так, как человек сделал бы рукой, плечом.

Это все биологи знают.

Тетя жует, еще жует, и девушка пятится, прикрывая рот рукой, пытаясь приглушить крик, который все равно вырывается, как только ей требуется вздохнуть снова.

Тетя биолога дразнится куском пластика из угла рта, вытирает кровь о штанину. Заглатывает мясо нарочито гулко, даже не закрывая глаза.

– Не надо было так, Либ, – говорит дядя биолога.

– Ты прав, – говорит тетя биолога, доставая из корзинки бутылку клюквенного сока и отворачивая золотистую крышечку. – Вот. Тебе же нравится, да?

Дядя биолога сверлит взглядом две дырки в своей сестре. Он выбивает у нее бутылку тыльной стороной кисти. У мамы с ребенком красные пятна по всем белым брюкам, она поднимает недоуменный взгляд на тетку биолога.

– Я все еще люблю мясо, – говорит дядя биолога. – Я всегда люблю мясо.

– Дарри, что она… – говорит его подружка, но Даррен поднимает руку ладонью вверх, и она затыкается.

– Дарри? – говорит тетя биолога, ей это нравится, и дядя биолога мотает головой, словно его от этого тошнит, и это так и есть.

Когда она протягивает ему мясо, то говорит это как шутку:

– Даррю.

Он и мясо отбивает рукой.

– Я сказал, что люблю мясо, – говорит дядя биолога и проходит впритирку мимо его тети и выхватывает малыша из рук мамаши в белых брюках. Ребенок уже орет. Это потому, что дети всегда чувствуют вервольфов. Они в этом куда сообразительней собак и лошадей. – Ты ведь вот этого хочешь, верно? – говорит дядя биолога, держа ребенка выше, чем может дотянуться мамаша в белых брюках, жестко удерживая свою подружку другой рукой, чтобы он мог с фальшивой любовью поднести ребенка к своему жаждущему рту. Натасканный как раз на такого рода ситуации биолог толкает тележку за угол и ныряет в следующий проход.

Там то, что ураган оставил от колы, чипсов, арахиса.

Двигаясь медленно и расчетливо, биолог игнорирует вопли у себя за спиной, игнорирует конец света, проникающий сквозь разбитые окна в конце прохода. Он просто берет тут банку, другую. Ту бутылку – не ту бутылку. Он может сейчас не торопиться, поскольку теперь он знаменит. Он тот, кто, наконец, нашел настоящий способ распознать вервольфа.

Это те, кто никогда не повзрослеют.

Ты не можешь убежать, когда ты вервольф.

Нет, не так.

Ты не можешь убежать, когда твоя тетя вервольф.

Однажды в Луизиане я попытался, а потом на другой год в Техасе, и Либби тогда даже позволила мне бегать целых три дня.

В Луизиане она не могла себе позволить снова опоздать на свою смену, она просто загнала меня, выследила от автобусной остановки до того места в деревьях, наполовину окружавших вонючее озеро. Озеро не перекрыло моего запаха, как я хотел. Или недостаточно перекрыло.

Мой план – да не было у меня плана. Я просто вышел из автобуса и пошел себе.

В Техасе было иначе.

Я мог уйти, и я это знал. Этот штат ведь достаточно большой, чтобы в нем скрыться, так ведь? Чтобы исчезнуть в нем.

В первую ночь я съел все три банки консервированной фасоли, которые стянул из трейлера. Она была холодной. Костер, который я хотел разжечь, никак не загорался. Это не имело значения. Я был на воле. Я сделал это. Небо Техаса было огромным и пустым и могло поглотить меня целиком, если бы я просто закрыл глаза и отдался ему.

Второй день я болтался вокруг платного телефона перед бакалеей, пока кто-то не оставил незапертым свой фургон, и тогда я спер полбанки «Доктор Пеппер» [20], оставленный в подставке под стакан. Это была вся дневная добыча. «Доктор Пеппер» был теплым.

На третью ночь я, наконец, обнял свои колени и расплакался по-дурацки. Когда я не смог уже контролировать свои губы, появилась Либби – оттуда, где она была с самой первой ночи. Не более чем в сорока футах от меня.

Когда она подошла, перешагнув через мой костер, который всего лишь дымил без огня, я оттолкнул ее и даже попытался ударить, чтобы она не обнимала меня.

Я был в пятом классе тогда.

Все ведут себя как дураки в одиннадцать лет.

Когда мы приехали в Джорджию, мне было четырнадцать, и я нашел другой способ сбежать – старшие классы.