Но Кадзи совершил преступление, будучи действующим сотрудником полиции. К тому же он с самого начала не предпринимал никаких усилий по уходу за женой. А ведь если б Кэйко получала надлежащий уход, то наверняка могла бы спокойно прожить остаток жизни…
Ему показалось, что фусума[57] за его спиной раздвинулись.
Тихонько вошла Сумико и поставила на столик[58] чай. Сегодня отца отправили в Центр помощи по уходу за пожилыми. Сумико могла бы отдохнуть в доме в Сэтагая, но, решив убраться в служебной квартире мужа, приехала к нему на синкансэне.
Фудзибаяси вдруг вспомнил мамин почерк.
— Послушай, Сумико… — окликнул он, когда жена уже собиралась выйти из комнаты.
— Что?
— Я хотел бы кое-что тебе рассказать.
Усадив Сумико, Фудзибаяси поведал ей про дело Кадзи — от начала до конца. Это заняло больше часа. Продолжая держать на коленях поднос, Сумико, слегка склонив голову набок, внимательно слушала, иногда кивая, иногда украдкой вытирая глаза.
— Что ты думаешь про это дело?
— Разве я могу что-то сказать?..
— Скажи. Я хочу услышать.
Сумико опустила голову. Взгляд ее был направлен в одну точку на татами.
— На тебе же все хлопоты по уходу. Я не знаю, что это на самом деле. Поэтому очень хочу услышать твое мнение.
— Хорошо. — Сумико выпрямилась. — Я думаю, что этот человек, Кадзи-сан, очень добрый.
— Что? — Фудзибаяси растерялся.
Сумико посмотрела на мужа. Это был решительный, прямой взгляд.
— Мне тоже приходилось слышать такие слова.
— Какие?..
— «Дай мне умереть». От твоего отца.
Ему показалось, что он погрузился во тьму.
— Я… не знал этого.
— Я подумала, что ты расстроишься, поэтому не смогла рассказать тебе.
— Когда?..
— Уже два года назад. Тогда еще твой отец приходил временами в нормальное состояние. Он боялся. Я думаю, что он чувствовал, что в нем происходит процесс разрушения. Поэтому он говорил мне: «Лучше б ты убила меня. Дай мне умереть».
Фудзибаяси поднял глаза.
— Я не смогла. Как бы я смогла? Убить человека…
— Конечно. Ты не способна на такое.
Глаза Сумико стали влажными.
— Но тогда я часто думала… «Пожалуйста, умрите». Надеялась на это. Думала, как бы было хорошо, если б он пошел стричься и не вернулся… — Ее голос стал громче. — «Как было бы хорошо, если б вы умерли…» Так я думала.
— Сумико!
Он попытался сдержать ее, но она продолжала:
— Поэтому я думаю, что Кадзи-сан — добрый человек. Мне очень хорошо понятно, что чувствовала его жена. Ведь нет ничего ужаснее для матери, чем пережить своего ребенка. Если б я знала, что Киси и Масами умрут и я забуду их имена и годовщину смерти, конечно, я захотела бы умереть. Думаю, что непременно попрошу тебя дать мне умереть, если такое случится со мной.
Слушая ее, Фудзибаяси даже перестал моргать.
— Мне кажется, Кадзи-сан хорошо понимал это. Поэтому он и убил жену. Замарав руки…
— Прости, пожалуйста. Я могу идти?
Наверное, хочет поплакать в одиночестве.
Сумико поднялась. Ноги ее затекли, и она опять присела, положив руки на татами. На белой коже ее руки с тыльной стороны темнел синяк.
— Спасибо тебе, — произнес Фудзибаяси.
— За что?
— Большое спасибо. За отца…
Все это время Сумико сдерживалась. Но сейчас несколько крупных слез все-таки упали на татами.
Фудзибаяси подошел к столу.
И они смогли разглядеть эту доброту.
И Сасэ. И Уэмура. И Сики.
Фудзибаяси отрицательно покачал головой.
«Нет.
Раз поступок Кадзи продиктован добротой, то миру не нужна такая доброта.
Я выбираю доброту Сумико.
Доброту, когда ты не можешь убить…»
Он взял ручку и быстро набросал на листе бумаги:
«Решение суда: приговорить подсудимого к четырем годам лишения свободы».
Не будет условного наказания. Как и потребовало обвинение, лишение свободы сроком на четыре года. Он принял решение.
Кадзи Соитиро. 5 марта на заседании суда, где будет вынесен приговор, Фудзибаяси последний раз увидит его. Наверное, больше они не встретятся. Но это имя он не забудет никогда.
Фудзибаяси по-новому ощутил смысл этих слов.
Он открыл окно.
Запахло утром. Еще прохладно, но через несколько дней погода переменится. Когда он высунул голову из окна кабинета исправительно-воспитатательного департамента, находящегося на втором этаже административного корпуса здания общественной безопасности, прямо на уровне его глаз возникла высокая серая бетонная стена. Кога направил взгляд чуть выше и, глядя на белеющие вдали в утреннем тумане ряды домов, глубоко вздохнул. Это был его ежедневный ритуал с тех пор, как три года назад он был назначен на службу сюда, в тюрьму М.
Кога Сэйдзи руками нащупал оконную раму.
Сделав глубокий выдох, почувствовал, как потемнело в глазах. Последнее время такое нередко случается. Это, конечно, не так серьезно, как головокружение, — что-то типа «пелены в глазах», о которой он слышал в телевизионной рекламе. Сам Кога назвал это «старческие глаза», и каждый раз, когда с ним случалось такое, он насмешливо ворчал: «Ну вот, старческие глаза», — и тер их руками.
