Тело Шиноту стало непомерно объемным, засветилось изнутри и медленно оторвалось от земли. Чем выше он поднимался, тем ярче сиял ореол вокруг него. Я инстинктивно отползла, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища. Тело выталкивало стрелы, и они с глухим звуком ударялись о землю и с тихим всплеском падали в воду. Он выгнулся, запрокинул голову, ноги согнулись в коленях и напряглись так, что на оголенных икрах выступили вены. И только руки безвольно висели, словно никогда не принадлежали ему.
Я завороженно смотрела на него. Не верила в то, что дожила до этого момента, заталкивая подальше мысли о том, что приняла неверное решение. Будь что будет. Но в этот самый миг мир за считаные секунды обернулся вспять, унесся на тысячи лет назад – в день, когда боги создали первого хого.
Свечение вокруг Шиноту стало слабеть, и сквозь слепящий ореол прорезались пасмурные контуры неба. Он начал падать. Я едва успела подскочить к нему. Подхватила голову прядями волос, чтобы смягчить удар. Он распластался на земле. Грудь вздымалась, дыхание стало шумным, но он все еще был без сознания. Зачерпнув воды, я села рядом, бережно омыла его лицо и тогда увидела их: три божественных символа – на висках и на лбу. Отметины Аматэрасу, Сусаноо и Цукиёси[37]. Они напоминали шрамы – блеклые, едва различимые. Я невольно потянулась к вороту его хаори – хотела снять, рассмотреть другие отметины, – но тут же отдернула руку.
Больше не имею права.
Я легла рядом, положила голову ему на грудь и дотронулась пальцами до отметины, через которую в последний раз касалась его души. Дыхание хого выровнялось, и я закрыла глаза. Слышались птичьи крики – уже не яростные, а скорее жалостливые. Где-то в небе на невидимых струнах сямисэна играл ветер. Но все это было так далеко, возможно, в одном из тех миров, где мне уже не суждено побывать. Я вдыхала успокаивающий запах Шиноту, думая о свежести дождя, о малине в корзине мамы и о рисовом пироге, который мы ели на мое пятнадцатилетие. Вспоминала шуршание ветвей одинокой сакуры на берегу озера в поместье Сугаши и сидевшего рядом Такимару. Просила его смотреть на меня и улыбалась коварному воображению, которое вместо лица старшего брата рисовало мне упрямые черты Шиноту.
Последнее, что я помню перед тем, как уснуть, – едкий голосок, вспыхнувший где-то на краю сознания.
Теперь у Хэджама есть все, чтобы закончить ритуал. И вернуть тебя домой. Отлично ты все провернула, хитрая лиса.
У Коджи было что-то вроде задержки в развитии. Мидори уже вовсю болтала, а он только учился складывать слова в предложения и держаться на ногах. Кажется, у него были проблемы с коленями, и до пяти лет он практически не бегал, да и ходил плохо. Помню, как мы с Кацу допоздна играли в полях с деревенскими ребятами, а за близнецами присматривала наша кухарка, да еще дедушка друга помогал. Никто не упрекал меня – я был ребенком и не стремился посвящать свое время близнецам.
Когда я возвращался в поместье, запыхавшийся и раскрасневшийся, мне навстречу выбегала Мидори. Останавливалась передо мной всякий раз, грозно так, с вызовом смотрела, словно упрекала в чем-то, а потом резко разворачивалась и забегала в дом.
– Да что ты понимаешь, малолетка, – бурчал я, встречаясь взглядом с Коджи.
Он ковылял ко мне по вымощенной желтым камнем дорожке, а я, дурак, стоял и даже не пытался идти к нему навстречу, хотя и знал, как тяжело дается ему этот путь. И вот Коджи подходил, оглядывал меня своими странными голубыми глазами и непременно с робкой улыбкой спрашивал, что я делал сегодня.
Но в тот день он ничего не спросил. Просто обнял меня – обхватил руками так сильно и искренне, как может сделать только ребенок, уткнулся носом мне в живот и прошептал:
– Мне приснился сон, что ты уйдешь. Как папа.
Было ли что-то, что могло достучаться до сознания недолюбленного двенадцатилетнего подростка? Только голос этого больного мальчишки, для которого я оказался самым важным существом на свете. Именно в тот вечер все изменилось.
Совершенно сбитый с толку, я отстраненно гладил его по макушке и вдруг заплакал.
Не уйду. Никогда не уйду!
«Ты хорошо воспитал его. Теперь отдай моего сына».
Несколько раз я пытался открыть глаза, но веки были такими тяжелыми, словно их придавили камнями. Тело изнывало от невесть откуда взявшейся усталости. Что произошло? Попробовал пошевелить руками: пальцы нащупали что-то мягкое, и я уловил приторно-сладкий запах. Рэйкен? Я провел ладонью вверх-вниз. Плечо. И вдруг ощутил тяжесть на груди. Она лежала рядом со мной.
Как странно. Ничего не помню.
