Много лет спустя случай свел меня с одним из тех гангутцев, которые остались на борту «Сталина», — Владимиром Федоровичем Онискевичем. Он, как и я, служил в 21-м овждб, только в другой роте, и был старослужащим, активистом, аттестованным младшим политруком. Вот он и рассказал о том, что творилось на борту покинутого, дрейфующего к южному берегу «Сталина».
— Мы все глаза проглядели, все ждали: вот появятся дымы, — говорил Онискевич. — Верили: придут корабли и снимут нас. Ну, а как же? Всегда же твердили: сам погибай, а товарища выручай. Я и сам бойцам втолковывал: советские люди не бросают товарища в беде. Третьего ждали, четвертого ждали… Все глаза проглядели, а море пустое…
Дрейфуя, «Сталин» погружался все больше. Утром пятого он сел на мель. Вдали виднелась полоска берега. Нетерпеливые, жаждущие действия срывали двери с кают, ладили плоты. Но первый же такой «плот», отплыв немного, перевернулся на волне.
А около полудня пятого декабря к «Сталину» подошли два или три немецких корабля и навели орудия на безоружное судно.
Страшной была судьба попавших в плен. Еще вчера непобежденные бойцы Гангута сегодня по команде старосты, назначенного немецким начальством, — по команде пьяного подонка становились со спущенными штанами на четвереньки и ползли по кругу. Кулаками прокладывали дорогу сквозь толпу таких же доведенных до отчаяния людей к раздаточному окну, чтобы получить черпак мутной теплой воды с куском разваренной брюквы.
Часть пленных отправили обратно на Ханко — к финнам. Остальные попали в Вильянди и другие лагеря на территории Эстонии. Все они хлебнули лиха сверх человеческой меры. Издевательства, побои, голод — ежедневно умирало больше сотни человек.
Онискевич выжил только потому, что его отдали в батраки эстонцу-фермеру. Когда началось наше наступление в Эстонии, Онискевич бежал, сумел пересечь линию фронта, предстал перед особистом-«смершевцем». Тот велел ему заполнить «лист о задержании». Онискевич — на дыбы: какое задержание? Он же бежал из плена, сам явился к своим! «Такая форма», — было сухо отвечено. И после проверки (фильтрации) Онискевича — в штрафную роту. Искупай, мол, свою вину кровью. А в чем вина-то? Меньше разговаривай… Кру-гом!
Израненный в последних боях войны, Онискевич выжил. Он оказался упорным, ох, с ним не просто было проверяльщикам. Сумел постоять за себя — окончил институт, в инженеры вышел. И даже добился восстановления в партии, что совсем уж редкость. От него отмахивались: да сиди спокойно в своих Черновцах, не лезь, простили же твою вину. А он: нет! Вот он я, ни в чем не виноватый! Принимайте обратно в железные ряды! Стремился человек утвердить свое
А вот другой боец из моего 21-го батальона — Генрих Местецкий. Помните, приходил в клуб, в библиотеку, вздыхал о довоенном Киеве? Местецкому тоже не повезло: остался на борту «Сталина». Свой мученический путь он описал в своих записках.
Группу пленных ханковцев, где был Местецкий, в 44-м вывезли в Германию. В порту Свинемюнде их загнали в трюм парохода и повезли куда-то, судя по долгому плаванию, на край света. От голода и безысходности в трюме умирали «доходяги». Когда выносили и выбрасывали в море трупы, живые узнавали: пароход идет вдоль побережья Норвегии. Прошли Берген, Тронхейм. Все дальше, дальше на север. Выматывала качка. Позади остался Полярный круг. Еще дальше — за семидесятый градус северной широты. В Хаммерфесте оставшихся в живых выгрузили и погнали в тундру. Жилье в лагере было — листы фанеры, изогнутые шалашиком и покрытые дерном. В этих собачьих будках, заносимых снегом, жались друг к другу, пытаясь хоть как-то согреться теплом своих тел, в которых еле теплилась жизнь. Дико выла пурга, когда их, полумертвых, фашистский конвой гнал на работу в каменоломню.
Выжили немногие. Чудом было то, что дотянули до мая 45-го.
Но по возвращении на родину Местецкого и его товарищей по кругам ада, вместо того чтобы с добрым напутствием отпустить по домам, снова заперли в лагерь. Теперь советский конвой гнал этих исстрадавшихся людей, бывших бойцов непобежденного Гангута, на лесоповал. Прошли еще долгие месяцы, прежде чем недоверчивые наши органы поверили, что Местецкий не вел антисоветской деятельности, когда подыхал с голоду и холоду в собачьей конуре в норвежской тундре. Наконец он вернулся в родной Киев, о котором мечтал все эти годы. Его ждала, вопреки извещению, что пропал без вести, безнадежно больная мать и не дождалась любимая девушка.
Как уже сказано выше, катастрофа со «Сталиным» замалчивалась. Но времена менялись. После XX съезда грозный начальственный рык приутих. В мемуарах военачальников стали появляться некоторые факты, не подлежавшие прежде огласке.
