У меня сложились хорошие отношения с экипажем этого тральщика. Его комиссар, чернобровый красавец политрук Таранушенко, относился ко мне добродушно-покровительственно. Однажды, придя на корабль, я увидел, как из каюты Таранушенко вышла тоненькая большеглазая девушка, с головой закутанная в платок. В каюте на столике стояла пустая тарелка — видимо, Таранушенко подкармливал девушку, работницу Морского завода. Наверное, это было для нее спасением. Могли я, 19-летний краснофлотец, начинающий военный журналист, мог ли себе представить тогда, что эта мимолетная сценка врежется в память и спустя несколько десятилетий послужит толчком к написанию романа «Кронштадт»?
Иногда мне перепадало пообедать на тральщике-спасителе: звали в кубрик за стол, наливали из бачка блокадного супа. Ломоть черняшки я незаметно совал в карман, чтобы принести в наш редакционный «кубрик». Такой был у нас уговор: все делить на троих. Тарелку супа или каши с собой не унесешь, а вот хлеб…
Я написал «на троих», потому что в январе или феврале у нас в «Огневом щите» появился третий литсотрудник — Николай Никитушкин. Помните, я познакомился с ним на Хорсене, в десантном отряде, где он командовал отделением? Коля был писучий, присылал в «Красный Гангут» стихи, и вот теперь мы с Леней Шалимовым, предельно перегруженные работой, вспомнили о нем и разыскали. Никитушкин был тут, в Кронштадте, в лыжном батальоне, на рукавах его фланелевки теперь золотились четыре узких лычки с красными просветами — это означало недавно введенное звание «замполитрука». Мы с Шалимовым «насели» на нашего редактора, чтобы он через политотдел крепости добился перевода Никитушкина в редакцию.
Долговязый, круглолицый, Коля был москвичом, с Первой Мещанской, но по происхождению — рязанский. Я называл его, вспыльчивого, но отходчивого, «неистовым Евпатием Коловратом».
Мы писали много и во всех газетных жанрах — передовые, очерки, информационные заметки. Кроме того, я писал фельетоны, а также рисовал героев моих очерков. Поскольку цинкографии у нас не было, я переносил рисунки на линолеум и остро заточенным перочинным ножом вырезал клише — технику этого дела я не раз наблюдал на Ханко у Пророкова, мастера линогравюры.
«Огневой щит» был для нас хорошей журналистской школой. Втроем мы и тянули газету Кронштадтской крепости. Втроем и выдюжили в первую, самую тяжелую блокадную зиму.
Весной полегчало: немного добавили круп и жиров в голодный рацион, а ток в типографию теперь давали почти без перебоев.
Таяли блокадные снега на улицах Кронштадта. Лед в гаванях и каналах становился ноздреватым и тонким. Со льда вокруг острова Котлин и фортов убирались патрули, всю зиму несшие труднейшую службу наблюдения: существовала опасность попытки противника по льду прорваться к Кронштадту.
Весна — больше солнца, больше хлеба, жиров и сахара в рационе — но и больше артобстрелов и ночных тревог. Никогда не забуду те ночи. Немецкие самолеты появлялись над заливом вскоре после захода солнца. Нет, они не бомбили Кронштадт, а — сбрасывали мины на фарватеры. Немцы хотели запереть флот, не дать ему начать боевую кампанию. По небу, на котором не успела сгуститься ночная мгла, — по сине-серому небосводу метались голубые лучи прожекторов. Их длинные руки обшаривали небо, пока не натыкались на плывущий на большой высоте самолет. Лучи скрещивались на нем, на серебристо мерцающем крестике, и «вели» его, и тут начиналась зенитная пальба. Цветные трассы прошивали небо. Светляки разрывов зенитных снарядов вспыхивали вокруг самолета. Мы видели, как от него отделялись какие-то точки и плыли вниз. То были мины, сбрасываемые с бомбардировщика на парашютах. Иные из них тихо ложились на мелководье, другие опускались на дно фарватера. Говорили, что немцы сбрасывают новые — магнитные — мины. Дважды мы видели, как зенитки достигали цели: самолеты загорались и, волоча черный хвост дыма, падали в залив.
А с утра начинались артобстрелы. С южного берега летели в Кронштадт снаряд за снарядом, открывали огонь наши батареи и корабли, артиллерийские дуэли стали привычны, как утреннее пение корабельных горнов.
В одном из моих блокнотов сохранилась запись, датированная 19 апреля 1942 года:
