Баку, 29 июня 1942 г.
Теперь я хочу описать свою поездку с Леонидом. Это очень трудно сделать, т. к. передать его поведение и поступки словами почти невозможно. Но я попытаюсь.
Не успели мы отъехать из Саратова, как он, угощая меня жареной картошкой (какая это прелесть!) в отдельной каюте, начал говорить с блестящими и масляными глазами о том, что наконец-то мы одни, что он уже несколько лет мечтал о том, чтобы быть со мною вдвоем, видеть меня одну, целовать меня и ласкать. Я его попросила не говорить глупостей, но остановить его было невозможно. Оказывается, он и в Ленинград приезжал исключительно из-за меня. Однажды я должна была принять у него в гостинице ванну. Так вот после ванны он надеялся меня «голенькую целовать всю, как полагается». Слово «полагается» он и в дальнейшем очень часто повторял, меня же оно особенно бесило.
Положение мое становилось все более опасным. Леонид делает для меня очень много. Он везет меня в Баку без разрешения, нелегально, он рискует для меня. Каюта у нас одноместная. Когда я его спросила, как мы будем спать, он заявил, что и то хорошо, что меня удалось провести, сейчас мест нет, так что я должна быть довольна и этим. Что я могла возразить? Этот человек пользовался моей беспомощностью, безвыходностью моего положения. И после этого он еще считает себя хорошим человеком, чуть ли не спасшим меня, а собирался ведь он погубить меня, сделать мне жизнь ненавистной. Такой мерзавец!
Все время он лез целоваться. Я его всячески останавливала, но все-таки он целовал мои ноги, руки и лез в лицо. Как я страдала.
Он мне пошло шептал, что я «очаровательная», что я сама не знаю, как я привлекательна, и т. д. Что у него «мозги высыхают, голова лопается», и еще что-то в этом роде, от меня. Он сойдет с ума, если я не отдамся ему.
Я просто взбесилась. Я ему заявила, что он уже сошел с ума, если может мне говорить это, что я ему никогда не отдамся и даже не могу терпеть его поцелуев. Я могу целовать только того, кого я люблю. Он же мне даже противен. Но Л. ничего не хотел понимать… Никогда мне не было так омерзительно. Все его слова и ищущие движения так и хлестали меня. Когда уже стемнело и пришла пора спать, он стал уговаривать меня раздеться… Я, конечно, не разделась. У меня появилось какое-то тупое равнодушие и упрямство. Я себя убеждала, что если я не хочу, то он не сможет меня изнасиловать…
Не смог. Хотя предпринимал атаки каждую ночь — и на этом волжском пароходе, и на морском, на который пересели в Астрахани (здесь была уже двухместная каюта). Эти страницы Лидиного дневника до сих пор обжигают меня ненавистью к этому негодяю.
Припоминаю: Лида мне рассказывала в конце августа
