У Шмарова я смог заполучить книжный знак библиотеки известного нашего дореволюционного краеведа А.Н. Норцова. А Юрия Борисовича, в свою очередь, интересовали тамбовские издания, особенно каталоги картинной галереи, которые я ему, по возможности, доставал.
Живший в Москве наш земляк, сын известного художника, у которого я учился, Борис Алексеевич Лёвшин, в 1973 году изготовил в технике линогравюры экслибрис для Юрия Борисовича. На нём также изображён тот памятный московский дом Шмарова. У Юрия Борисовича было много интересных сторон его деятельности. Он собрал огромную коллекцию портретов дворян, библиотеку по русской геральдике, был одним из консультантов кинофильма «Война и мир». Словом, многое можно было обыграть в композиции экслибриса, но Лёвшин акцентирует внимание на его старом дворянском доме. Настолько впечатляла квартира коллекционера в старом «дворянском гнезде».
После смерти Николая Алексеевича Никифорова основная часть его коллекции перешла Сергею Николаевичу Денисову. И тут, поскольку новый владелец очень заинтересовался старым мичуринским художником Сергеем Георгиевичем Архиповым (1897–1991), выяснилось, что в собрании Никифорова, оказывается, был рисунок экслибриса работы этого живописца, относящийся к 20-м годам XX в., а, точнее, 1923 года. В композиции этого безымянного экслибриса «буржуйка» и человек, читающий около неё книгу. Но Николай Алексеевич, почему-то никогда не говорил мне о нём и даже не опубликовал небольшой заметки, в то время, как о менее любопытных экслибрисах писал неоднократно. А ведь изготовление тамбовским художником экслибриса в те годы хоть, вероятно, и в Москве, это важный факт, свидетельствующий о том, что и после революции экслибрис был, тем более интересно, что именно тамбовский.
Сподвижники Никифорова не только возрождали дореволюционный русский экслибрис, а ещё и продолжали традиции советского книжного знака первых послереволюционных лет. Но Никифоров не придал особого значения этому приобретению, поскольку, возможно, заполучил этот рисунок экслибриса уже в последние свои годы, когда, сыграв важную роль в экслибрисе, он охладел к нему.
Первый книжный знак для Никифорова был изготовлен в 1956 году по его просьбе тамбовским художником Георгием Васильевичем Дергаченко, которого мы тогда по-приятельски звали просто Жорой. Примерно в это время я в Ленинграде впервые увидел дореволюционный экслибрис. Дергаченко изобразил на том книжном знаке герб Тамбова. Его отпечатали синей краской с цинкографского клише. Книжный знак, необычная вещь, был встречен всеми с интересом. Видя это, Никифоров в этом же году поспешил сам себе сделать экслибрис. Не ломая долго голову, он также нарисовал на нём герб города. Но успеха не последовало из-за небрежно сделанного любительского рисунка.
Дергаченко, работая в газете, учился заочно в Московском полиграфическом институте, поэтому может возникнуть сомнение, что это именно Никифоров инициировал создание художником того книжного знака. Мол, а не было ли это учебным заданием студента-заочника Дергаченко, ведь в институте практиковали подобные задания. Но задания по изготовлению экслибрисов у студентов появились значительно позже. Отметая все сомнения, берусь утверждать, что это именно Николай Алексеевич задумал создать себе книжный знак и привлёк к этому, молодого тогда, тамбовского художника. Дело в том, что Дергаченко начал учиться в институте, как мне помнится, где-то позднее 1961 года.
После Дергаченко Никифоров привлёк к экслибрису другого тамбовского газетного художника – Ивана Николаевича Халабурдина. С работ этих художников в те годы и начался тамбовский экслибрис. Все остальные тамбовские экслибрисисты увлеклись этим после, на базе опыта этих двух художников.
Занимаясь поисками старого тамбовского экслибриса, и собрав уже небольшую его коллекцию, я обратился к Николаю Алексеевичу и, к удивлению своему, понял, что у него нет старых местных книжных знаков. А, подготовив совместно с братом выставку ксилографического (то есть гравированного на дереве) отечественного книжного знака 20-х годов, я попросил его дополнить экспозицию находками из его собрания, но он не смог ничего представить, хотя был заинтересован в этом, ведь это было бы указано в готовящемся каталоге выставки. Скорее всего, у него не было тогда послереволюционных экслибрисов и он, будучи лишь знаком с дореволюционным экслибрисом, действительно, возрождал именно его.
Говоря в этой книге о Никифорове, как о видном экслибрисисте, сделавшем очень много в деле развития отечественного книжного знака, следует уточнить, сам он не считал экслибрис одним из основных своих хобби. В обеих книгах своих устных рассказов о приключениях собирателя коллекции коллекций «Поиски и находки» и «Поиски продолжаются» он даже и не упоминал книжный знак, настолько много было у него других коллекционных интересов.
