Примечательно, что, считая себя «краелюбом», он не имел собрания старых тамбовских книжных знаков, и эту задачу пришлось решить мне. А ведь дореволюционные экслибрисы это инструмент, позволяющий проследить судьбу библиотек, в том числе и местных. Более того, Николай Алексеевич неоднократно в 70-80-е годы говорил мне, что бросает экслибрис. Слова эти были вызваны, скорее всего, затянувшимся его противостоянием с одним из тамбовских коллекционеров, возомнившим себя знатоком экслибриса и претендовавшим на право выступать от имени всего Тамбова. Претензии эти были беспочвенные, ведь, располагая всего лишь настырностью, невозможно было заменить такую талантливую личность, каким был Николай Алексеевич.
На нашу беду в эту борьбу стали вовлекаться иногородние коллекционеры. Никифорову, конечно, было обидно, что этот коллекционер, стремясь собрать экслибрисистов вокруг себя, распространяет о нём всякие, порочащие его, небылицы. Вот, видно, поэтому он и говорил, что бросает экслибрис. Но, бросив книжный знак, он бы оставил поле битвы противнику, о чём только и мечтал его недруг, имени которого я не хочу называть рядом с Николаем Алексеевичем. Поэтому Никифоров, говоря, что бросает экслибрис, на самом деле продолжал переписку, посылая на выставки свои и мои работы, а также и других тамбовских художников, публиковал заметки об экслибрисе в газетах по всему Советскому Союзу, помогал печатать тиражи экслибрисов.
Когда умер Николай Алексеевич, то я, к своему удивлению, увидел на поминках его недруга, собирающего автографы присутствующих на этом печальном ритуале. Захотелось возмутиться, но потом подумалось, что это лучшее подтверждение величия Никифорова.
Не могу утверждать, что именно стараниями экслибрисного недруга, но почему-то именно в разгар этого конфликта стало распространяться довольно обидное для Николая Алексеевича прозвище, обыгрывающее его не очень складную фигуру. В это время он стал иногда именовать себя НАНом, приучая людей к этому псевдониму, основанному на его инициалах. Псевдоним привился, и по сей день Никифорова многие иногда называют так.
Называя себя НАНом, Николай Алексеевич подчёркивал, что такое название дал ему не кто-нибудь, а отец русского футуризма Бурлюк. Слыша это, я понимающе поддакивал, но думал, что это он говорил для пущей важности. Ведь даже на экслибрисе, сделанном им для себя ещё в 1959 году, он уже поставил подпись НАН. Но совсем недавно, разбирая переписку Никифорова с Бурлюком, я с большим удивлением прочитал в одном из писем Бурлюка: «Мы всему рады, что от Н.А.Н. НАН. Императрица Анна была неграмотна, её учили подписывать … Крыша, забор, другая крыша, а затем АННА – всё зачеркнуть». А писал это Давид Давидович 4 августа 1957 года. Выходит, правду говорил Николай Алексеевич. После этого письма, нет-нет, да и появится в открытке из-за океана «отца русского футуризма» обращение НАН.
Отсутствие единства у тамбовских экслибрисистов снижало авторитет нашего города. Не будь этих обидных трений, Тамбов в экслибрисном мире имел бы только положительную оценку, ведь кроме Никифорова здесь был ещё и Бучнев, очень талантливый график.
Когда в 1963 году Алёша Бучнев начал увлекаться экслибрисами, а мы с ним начали гравировать экслибрисы одновременно, то в этом же году он сделал экслибрис Никифорову. Это был один из самых первых его книжных знаков. И на следующий год, в 1964 году, он опять награвировал интересный книжный знак в подарок Никифорову. В композициях этих графических миниатюр просматривалось уважение художника к этому коллекционеру.
Казалось бы, должны были сложиться хорошие отношения между Никифоровым и Бучневым, ведь они были нужны друг другу. Николаю Алексеевичу было бы выгодно в своих многочисленных заметках открывать новое имя в графике не только Чернова, а мощного графика Бучнева и любителя Чернова. А художнику Бучневу для его ещё большей известности был бы полезен активно публикующийся коллекционер Никифоров.
Но случилось так, что противник Никифорова смог на какое-то время перетянуть на свою сторону Бучнева. Никифоров сильно обиделся, да так, что когда в 1968 году в типографии печатался каталог первой персональной выставки Бучнева, где были и экслибрисы, он даже пытался помешать этому, что-то наговаривая на художника. Тираж, а он был весьма неплохой, 600 экземпляров, вместо того, чтобы радовать молодого художника, был задержан на складе и, помнится, лежал там очень долго, пока шло какое-то разбирательство. К тому же выяснилось, что этот каталог попытался получить со склада коллекционер недруг Никифорова, а не картинная галерея, которая была заказчиком.
