Рэйт опустил взгляд на завязанную руку. На минуту он позабыл о боли, теперь она вернулась вдвойне. Он потрогал предплечье и вздрогнул, вспоминая, как в последний раз мелькнуло лица брата, так похожее и непохожее на его лицо. Словно они – две звериных головы на носу и корме одного корабля, вечно глядящие в разные стороны. А теперь голова только одна и корабль без курса отдан на волю течения.
Она подсела рядком.
– Болит?
– Будто до сих пор обгорает. – Он шевельнул пальцами, и предплечье ожгло до локтя.
– Может, чем помогу я?
– Никто ничем не поможет.
Они сидели бок о бок, в молчании, ее ладонь неподвижно лежала на его руке. Сильные, но нежные, ее ладони.
– Оставаться нельзя. Прости.
– Я знаю.
Он собрал раскиданную одежду, но пока одевался – начал плакать. Вот пытался непослушной обожженной кистью застегнуть пояс, а через миг зрение расплылось, и плечи сотряслись от беззвучных всхлипов.
С таким надрывом он не плакал никогда. Ни разу в жизни. Сколько бы ни был бит, сколько бы ни терял, сколько бы надежд ни развеялось прахом, рядом всегда стоял Рэкки.
Но Рэкки погиб.
И теперь, начав плакать, как остановиться? Как возвести запруду заново, когда поток уже хлещет в разлом? Вот в чем беда с твердым и несгибаемым характером. Если однажды твоя закалка треснет, обратно ты себя уже не соберешь.
Она обхватила его голову, уткнула лицом себе в плечо. Тихонько баюкая, покачиваясь вперед-назад.
– Шшшш, – зашелестела она ему на ухо. – Шшшш.
– У меня не было родных, кроме брата, – прошептал он.
– Я знаю, – отвечала она. – И у меня.
– Станет ли легче?
– Наверно. Понемногу.
Она приладила на нем пояс – протащила потерую лямку сквозь потертую пряжку, пока он стоял, свесив руки. Он никогда не мечтал быть рядом с женщиной, которая бы застегивала ему ремень, но это оказалось приятным. Никогда рядом не было того, кто бы за ним ухаживал. Разве что Рэкки.
Но Рэкки погиб.
Она подняла голову – слеза прочертила полосу и на ее лице. И он потянулся утереть слезу, стараясь быть мягким, как она. В его кривых, ноющих, коростовых, сбитых пальцах совсем не ощущалось ласки. Не ощущалось, будто руки его сгодятся на что-то, кроме убийств. Брат то и дело твердил, что любовник из него никакой. Но он все равно старался.
– Я не знаю даже, как тебя зовут, – проговорил он.
– Я – Рин. – И она отодвинула занавеску алькова, где притулилась ее койка.
Он похромал из кузницы вверх по ступеням, одна рука прислонена к стене. Миновал круглую печь, где три женщины пекли хлеб, а мужчины с деревянными тарелками стояли у раздачи голодной толпой. Прохромал через двор, светло сиял высокий, толстый Отче Месяц. Миновал выгоревшие конюшни. Как и он, выгоревшие дотла.
Рэйту послышался чей-то смех. Он мотнул головой в ту сторону, прорезалась улыбка. Голос-то Рэкки!
Но Рэкки погиб.
Он обхватил себя руками и брел мимо мертвого пня крепостного древа. Сегодня не зябкая ночь, но его знобил холод. Наверно, чересчур тонка порванная рубаха. А может, порванная кожа.
По длинной лестнице вверх, ноги шаркали в темноте, вдоль длинного коридора, окна глядят на мерцание Матери Моря. Там движутся огоньки. Фонари на судах Яркого Йиллинга: следят, чтобы к Мысу Бейла не подоспела подмога.
Он застонал, опускаясь медленно, как старик, у двери Скары. Ломота во всем теле. Натянул поверх колен одеяло, затылком откинулся на прохладный эльфийский камень. Ему удобства без надобности. Тем из двоих, кто мечтал о рабах и расшитых тканях, был Рэкки.
Но Рэкки погиб.
– Ты где был?
Он дернулся, оборачиваясь. Щелочка приоткрытой двери, и оттуда выглядывает Скара. На голове клубок темных локонов, лохматый после сна, как в тот день, когда он впервые ее встретил.
– Простите, – запинаясь, выговорил он, стряхивая одеяло. Поднялся и всхрипнул от боли, схватился за стену, чтоб обрести устойчивость.
Неожиданно она выпорхнула в коридор и взяла его под локоть.
– Тебе лучше?
Он – испытанный воин, меченосец самого Гром-гиль-Горма. Он – губитель жизней, высечен из ванстерландского камня. Ему неведома жалость, неведома боль. Вот только никак не выходит это произнести. Слишком плохо ему. Так плохо, что кости не держат.
– Нет, – прошептал он.
Он поднял взгляд и осознал, что на ней одна ночная сорочка и что при пламени факела ее стройный силуэт просвечивает сквозь ткань.
Он заставил себя сосредоточиться на лице. Стало хуже. Она смотрела на него живо и жадно, будто волчица на тушу коровы, и его вдруг бросило в жар. От взгляда ее он почти потерял зрение. От ее запаха занялся дух. Он слабо пошевелился, надеясь убрать ее руку, но вместо этого подвел девушку ближе к себе, впритык. Она слегка отстранила его, втиснула руку под разбитые ребра – он только охнул, – а другую опустила ему на лицо и потянула вниз.
Она поцеловала его, ничуть не нежно, впилась в рот, прошлась зубками по рассеченной губе. Он распахнул глаза – она смотрела на него, словно оценивала произведенный эффект. Большой палец прижимался к его щеке.
– Хера себе, – прошептал он. – В смысле… государыня…
