Вера была уверена, что после целого дня, проведённого на свежем воздухе, она сразу же уснёт без задних ног. Но сон не шёл и не шёл; в окно, загадочно глядя сквозь кисею занавески, светила луна, в кустах сирени посвистывал соловей. Слушая его, Вера думала о Никите, о том, что за три года их разлуки он так и не написал ей ни одного письма, хотя и обещал… Вера, впрочем, знала, что этот неразговорчивый, нелюдимый юноша, светлые глаза которого всегда были устремлены на неё, никогда не напишет ей – точно так же, как он никогда не заговаривал с ней, если она сама не спрашивала его о чём-то, не улыбался, если не смеялась она, и даже не приглашал её танцевать, если она сама в шутку не брала его за руку и не тащила на паркет. Миша, который слал сестре письма каждую неделю, писал о том, что Закатов служит в кавалерийском полку под Малоярославцем, на хорошем счету у начальства, сумел расположить к себе полковника – страстного лошадника и, кажется, вполне доволен службой, но скучает.
«Написала бы ты ему сама, Верка, право! – ехидничал Миша в письме. – Я уверен, что он дохнет с тоски по тебе, а написать не смеет, потому что вот таким уродился иноком смиренным, всё думает, что ноги твоей недостоин. Я его, дикаря, как говорит наша Егоровна, «наскрозь зрю», недаром пять лет провели бок о бок в корпусе! Он меня в каждом письме с невероятной осторожностью спрашивает, не вышла ли Вера Николаевна замуж! Как будто кто-то рискнёт на тебе, синейшем чулке, жениться, кроме него! Успокой ты его, разнесчастного, сделай милосердное дело хоть раз в жизни, жестокая!»
В ответном письме Вера выругала брата за то, что он вмешивается в её судьбу, не имея на это никакого права, но в глубине души знала, что её чуткий, внимательный к чужому сердцу братец кругом прав. «Вот приехать бы к Никите в Малоярославец как снег на голову, – что бы он сделал?!.» – вдруг подумалось Вере, и, представив себе такой кунштюк, она чуть не рассмеялась вслух. Потом вздохнула, подумала о том, что теперь по меньшей мере целый год у неё не будет возможности поехать и повеситься на шею Закатову, улыбнулась лунному пятну в окне и наконец уснула.
На следующее утро Вера бодро вошла в классную комнату, где её должны были ждать братья Тоневицкие. За большим, старым, с содранной местами полировкой столом сидели два насупленных, взъерошенных и очень небрежно одетых мальчика. У старшего в сильно отросших тёмно-пепельных волосах запуталась солома, рукав домашней полотняной курточки был испачкан землёй и травой, синие глаза с жёсткого «отцовского» лица смотрели на гувернантку недоверчиво и с вызовом. Младший мальчик с нежным и красивым, большеротым, как у Аннет, личиком и вовсе был заплакан; то и дело он с испугом оглядывался на угол комнаты, где в кресле с высокой «вольтеровской» спинкой восседал князь Тоневицкий в ночных туфлях и шлафроке. Веру этот утренний вид отца семейства привёл в некоторое замешательство, но князь, судя по всему, чувствовал себя весьма непринуждённо.
– Итак, мадемуазель, проэкзаменуйте этих олухов в моём присутствии и скажите, что тут возможно сделать за год, – сухо сказал он. Вера присела в книксене, повернулась к мальчикам и, улыбнувшись, попросила их назвать свои имена.
Через десять минут стало ясно, что перед Верой открывается неподнятая целина педагогической деятельности. Юные князья Тоневицкие не знали решительно ничего, кроме русской грамоты, нескольких французских фраз и того, что Польша навеки принадлежит Российской империи.
– Что ж, вы сами всё видите, мадемуазель, – сокрушённо заметил Тоневицкий после того, как Сергей объявил, что Юлий Цезарь был боярином при Иване Грозном. – Видит бог, я пытался… но в кого они такими чурбанами уродились – невозможно понять. Как думаете, сможете ли вы подготовить Серёжку в корпус? И не в подготовительный класс, разумеется, а в первый, а лучше – сразу во второй, поскольку он уже здоровый жеребец.
Вера вздохнула, с огромным трудом подавив в себе желание посоветовать князю нанять для каждого мальчика отдельно учителей по языкам, грамматике и арифметике. Вслух же сказала:
– Я сделаю всё, что в моих силах, ваше сиятельство.
– Называйте меня Станислав Георгиевич. – Князь поднялся из кресла во весь свой высокий рост, провёл ладонью по густым седеющим волосам. Синие глаза пристально взглянули на Веру и сразу же – на притихших сыновей.
– Слушайтесь мадемуазель Иверзневу, панове, и будьте прилежны. Мадемуазель, в случае их дурного поведения жалуйтесь сразу мне. Розог нарезать недолго.
И, смерив мальчишек ещё одним внимательным и холодным взглядом, Тоневицкий вышел за дверь. Вера вздохнула, ободряюще улыбнулась своим ученикам и достала учебник грамматики.
