— Что чекисты будут иметь еще к той самой поре, когда мы встретимся? — как бы самого себя спросил Захар Зиновьевич, сузив глазки. Разлил остатки водки по трем стаканам и нарезал острым как бритва ножом сало. Сделал три бутерброда, два протянул компаньонам, поднял стакан. Молча чокнулись, выпили, крякнули. — Они будут иметь, дай бог, одних только алмазов да золота из спецфонда не на один миллиончик.
— Рублей или марок?
— Теперь уже пора на марки счет вести, переквалифицироваться, так сказать. За советской властью должок. В старые времена землица да усадьба покойного батюшки моего в двадцать тысяч оценивалась, — произнес Завалков. — Но сама рассчитаться не спешит, значит, должны мы это взять на себя, а лучше времени вроде бы не придумать.
— Германцы сами могут поспеть в музей, не дай бог.
— Очень прискорбно, не будем тратить время.
Со стороны реки тянуло прохладой. Над городом шел воздушный бой: были слышны пулеметные очереди.
Винтовку нес Захар Зиновьевич, нес гордо, никого не боясь, выступал как ополченец. И со стороны можно было подумать: решил человек грудью встать на защиту родного города, погибнуть у его стен, но не отдать врагу. И двое других преисполнены такой же решимости.
Трое приближаются к двухэтажному горящему дому. Слышат вопль:
— Товарищи, товарищи, помогите! — К Захару Зиновьевичу бросается полураздетая женщина с распущенными волосами, безумие написано в ее глазах. — Там… там мой отец, он не может ходить. Спасите его, ой милые, ой родимые!
Захар Зиновьевич — артистическая натура, вжился в образ ополченца-героя до такой степени, что ему просто необходимо совершить доблестный поступок на глазах людей. Он передает винтовку Кроту:
— Я скоро.
— Куда вы, Захар Зиновьевич? Полыхает-то как, поглядите!
— Идите, я сейчас.
Припадая на правую ногу, торопливо входит в подъезд горящего дома. Через несколько минут возвращается, поддерживая мужчину в кальсонах и белой сорочке, тот ошалело глядит по сторонам, и только губы беззвучно что-то шепчут; дочь кидается к Захару Зиновьевичу:
— Вы мне имя, имя только скажите, благодетель, спаситель наш! Отец жив, радость какая! Батюшки мои!
— Ты, дочка, не суетись, — говорит Захар Зиновьевич, — за батей лучше посмотри, к стене его ближе положи, вон к тому дому, потому что обстрел начнется и тогда выйдет, что зря мы его сберегли.
— Спаси вас боже, спаси вас боже! — доносится издали.
— Так поступают советские люди, — пряча ухмылку в усах, говорит, обращаясь как бы к самому себе, Захар Зиновьевич. — Сейчас мы им покажем, как поступают настоящие люди.
Трое замедляют шаг, опускают воротники, надевают на рукава красные повязки. Захар Зиновьевич прилаживает к винтовке штык, надевает ее на плечо, крепко прижимает локтем правой руки. Уверенным шагом, стараясь скрыть хромоту, подходит к музею и начинает дефилировать возле его фасада, как человек, бдительно несущий вахту.
Двое других прячутся в воротах массивного каменного дома.
В пять часов с минутами у музея останавливается эмка, из нее выходят двое сотрудников. Захар Зиновьевич успевает просигнализировать своим, что приехали всего трое.
Подходит к машине, подозрительно вглядывается в лица и спрашивает:
— Кто такие? Документы.
— А вы кто такой?
— Я уполномоченный народного ополчения, охраняю вверенный мне объект. Кем будете?
Двое отстраняют его, тогда он делает попытку снять винтовку. Тот, который постарше, показывает удостоверение сотрудника Наркомата внутренних дел.
— Зачем пожаловали?
— За делом. Отойдите в сторону.
— Здесь такие ценности, а вас всего трое.
— Ну, папаша, ты свое дело сделал, давай-давай, не мешай.
Когда выносят четвертый ящик, к музею подходят Крот и Ржавый, хладнокровно расстреливают в упор шофера и двух сотрудников. Проворно бросают в машины ящики и исчезают.
Эмка держит курс к покинутому цеху мебельной фабрики. Быстро вскрывают ящики заранее приготовленным ломом. Перебирают ценности. Ожерелья, кресты, алмазы, жемчуг, золото…
— Господа, господа, — пришла пора снова учиться этому прекрасному забытому обращению. — Может быть, сохраним все это в одном месте? — спрашивает Захар Зиновьевич, демонстрируя доверие к компаньонам и показывая глазами на половицу, из-под которой было извлечено оружие… — Половину Уразову, остальное делим на три части.
— На хрена в одном месте? Случится что-нибудь — каждый будет о других думать, — бросает Крот.
— Почему Хозяину половина? — недовольно спрашивает Ржавый. — Слишком жирно будет. Давай на четыре части делить, и вся недолга.
— Не шали, Ржавый, — угрюмо произносит Завалков. — Того, что тебе достанется, на сорок лет хватит. Если не больше. А без Хозяина кокнули бы они тебя как пить дать. А теперь свободен, и при деньгах, и еще недоволен?
— Тогда так: это — половина Хозяина, а это — три наших кучи. Кому-то на двести тысяч больше, кому-то меньше, ерунда по сравнению с тем, что имеем. Крот, отвернись.
— Кому эта? — спрашивает Завалков, указывая на среднюю кучу.
— Мне.
— Эта?
— Вам.
— Последняя твоя, — говорит Завалков Ржавому.
