Толкает в спину, дышит в затылок.
И я скольжу по истертым ступеням черного хода нетипового дома.
— В тот переулок. Не беги. Улыбайся!
Солнечный свет ослепляюще ярок — режет глаза.
Парадный вход в банк вместе с нашей «Волгой» скрыт желтой облупленной стеной. Мы и скользим, как тени, вдоль нее.
Переулок виляет, мы ускоряем шаги, и на нас надвигаются почему-то черные, как уголь, спасительные ели — они и укрывают от погони… Чулюканье воробьев поднимается до звуков целого оркестра. Мы все дальше уходим, судорожно несемся от серого дома. Все дальше, навстречу своей погибели.
Никогда не думал, что в такой вечно сонной рябой развалине, как Акимов, столько энергии и оптимизма.
В тоскливых жалобах его на жизнь я улавливал лишь одно — разложение. Сейчас он весел и деятелен.
Чернуха исчезает из горизонта. Тайга смыкается за нашим следом. Она вокруг и над нами — черная и немая.
Под молодой березой валимся на траву. Сил больше нет. Я зарываю в траву лицо. Горячечный зной меда вытесняет все: стройку, Асю, Акимова и это небо с вылинялыми облаками — все начисто. Я хочу одного: зарыться и умереть. Но через некоторое время меня будят звуки слов. Акимов стоит на коленях, как идол, и истерично хохочет.
В раскрытом чемодане — туго спрессованные зеленые и красные купюры. В глазах мельтешит, я протираю их подолом рубахи — не галлюцинация ли? Тогда хохочу и я. Мы стоим вдвоем на коленях перед чемоданом. Мы перебираем эти плотные, пахнущие единственным — деньгами — пачки и все не верим глазам. Приступ смеха проходит. На каждой пачке стоит цифра. Из штанов Акимов извлекает огрызок красного карандаша, нанизывает колонки цифр на крышке чемодана. Мои глаза не успевают бегать за карандашом.
Невероятно хочется пить.
Акимов что-то орет в самое ухо. Постепенно осмысливаю. Он называет цифру. Ну да, страшную цифру. Не что-то отвлеченное, а реальное, как то, что сейчас наступает вечер. Я столбенею.
Акимов сдавливает железными пальцами мой локоть.
— Возьми в руки башку! Пойдем ополоснемся. Тут, кажется, ручей.
Не раздеваясь, плюхаюсь в воду, пью. Холодная, родниковая, она ломит скулы. Ныряю еще четыре раза. Выбираемся на берег и снова садимся под березой.
— Давай пожрем, кой-чего прихватил, — он извлекает из травы сверток, раскручивает. — Поезд без четверти четыре утра. Раньше в город показываться нет смысла.
— Куда мы поедем?
— План примерно такой. Сойдем, не доезжая Казани. Пересядем на другую линию. Нас овеют кавказские ветры. Там много наших.
— Ваших?
— Не отделяйся от кровного ствола. Я сказал — наших!
Насытившись и напившись ручьевой воды, я с наслаждением растягиваюсь на траве. Сумерки опутывают лес, лишь далеко золотой щелочкой рдеет закат. Но вскоре он угасает.
Акимов опоясывает ремнем чемодан, ложится рядом со мной, намотав конец ремня на правую руку.
Где-то справа кричит филин. Равнодушно, вернее, немножко жалобно отзывается выпь.
— Не страшно? — голос Акимова полон злой насмешки. — Не бойся. Основа — паспорта. В Сочи есть приятель. Сработает чисто. Он может. Оттуда махнем на запад, в Литву.
— Нас застукают.
— Я так мрачно не настроен. Мы женимся.
— Вряд ли. Мы не способны найти таких женщин.
Он ложится, завернувшись в пиджак. Краснеет полоска подтяжки. Пахнет от него псиной, ничем человечьим.
Мне он не страшен. Страшен его чемодан…
— Не доверяешь? — из пиджака, как с того света, шипит Акимов.
— Не очень.
— А зря, Тузов. Мировых воров губило недоверие.
Наползает облако, и тьма сгущается. Шумит монотонно лес.
— Не спишь? Не кисни, детка. Не мякни! Мозолей мы понатирали — мерси. А теперь жить будем. За глотку, когда надо, всех возьму, ух, лю-юдей, тварей, я ненавижу! Дряни, скоты! Мой вождь — Махно, хотя, между прочим, он был тоже сволочь вшивая, неврастеник. Но я его обожаю! — Акимов сладко скребет тело ногтями. — Законы! А мы дадим себе волю, по их пыльным страницам без штанов проскочим. Все равно околевания достигнет, так хоть пожить. Баб зубами грызть буду. На такую шею, как моя, найдутся. Нам никто не доверяет. Вникни! Общество нас вышвырнуло на задворку истории. А мы будем жить! Даже девчонка, перед которой ты размяк, даже она показала тебе свое презренье. Несчастные крокодилы, им не понять воров.
Яд слов выбрасывает семена. Я утопаю в их логике. Семена прорастают в моем сердце сквозь тлен, но другая сила борется во мне: я словно воочию слышу хруст падающих деревьев, ритм своего дыхания там, когда бегали, взрывая берег оврага. Да и мозоли на ладонях никак не дают забыть, что было, чем жил совсем недавно.
А слова ползут и ползут:
— Червями, Алексей, будем промежду людей. Никто ничего не доверит. Получку, скажешь, доверили? Они же товарища в фуражечке, дядю Колю с нами послали! Ты только вернулся. А я уже четыре годочка живу по-писаному.
Акимов умолкает и вытягивается. Он очень долго лежит без движения, как покойник, даже дыхания не слышно, потом вскакивает, руками нащупывает чемодан, бормочет исступленно:
— Мы добудем все! Иным и не снилось.
— Гробы, — бросаю я.
— Спи, Алексей! Тебе нужно спать, хорошо и много спать. Спи, детка! Спи, мой голубочек ненаглядный.
