Сейчас ему было стыдно припоминать многочисленные перемены работ, выговоры в личном деле, укоры товарищей. Его потянуло к былой жизни — к своему гнезду, к самовару с помятыми боками, к навесу под сараем, где можно в холодке час-другой помахать топором.
Кузьма резко, рывком поднялся.
Поле впереди плавилось в густом красном пожаре. Текучая золотая рябь спелой ржи, как необыкновенная полная река, шумела перед ним. Он пошел через поле, прямиком, по свежей стерне.
Над землей струился жар. Вспархивали из-под самых ног сытые куропатки, свистя крыльями, проносились ласточки. Анну Кузьма заметил еще издали. С оттяжкой, по-мужски, она обкашивала возле плетня траву. Он подумал: «Поправлю плетень». Калитку толкнул тихо, ржавые петли лениво скрипнули, будто спрашивая: «Впускать или нет?» Анна обернулась. Лицо ее, темное, шершавое от солнца и ветра, с широким лбом, не выразило ни удивления, ни радости. Никакой перемены чувств не произошло на нем. Лишь руки, и Кузьма это заметил сразу, мелко дрогнули и крепче сжали черенок косы. Губы Кузьмы скривила вымученная гримаса: было непонятно, то ли хотел плакать, то ли смеяться.
С придыхом, сделав неуверенный шаг, спросил:
— Зайти-то можно?
Несколько минут она стояла молча, с враждебным любопытством разглядывая его лицо. Прислонив косу к плетню, резко повернулась к крыльцу.
— Входи, входи, — сказала она, не оборачиваясь.
В темных прохладных сенях Кузьма зацепил ногой пустое ведро — громыхая, оно покатилось в угол. Звон порожнего ведра как бы вывел их обоих из состояния скованности, сорвал отчужденность.
— Все выбросить собираюсь, — сказала Анна душевно, с едва приметной картавинкой и с той протяжной певучестью, какая свойственна коренным смолянам.
Обрадованный душевностью последних ее слов, Кузьма торопливо подхватил:
— Зачем бросать? Я враз починю. Сгодится.
Лицо Анны посветлело:
— Ну здравствуй, Кузя!
— Здравствуй, Нюра!
И засуетилась:
— Ты умывайся, дров сейчас порублю.
Но Кузьма уже размашисто шагнул к порогу:
— Я сам. Топор где?
Вскоре возле крыльца выросла горка дров, а Кузьма все колол толстые, в обхват, кряжи. Анна молча прибирала их под навес сарая. Изредка сталкивались руками. Он слышал ее дыхание на своем затылке, и кровь угарными толчками подступала к глазам.
Работали молча. Кузьма разбил последний кряж, воткнул в колоду топор, распрямился и поймал на себе изучающий взгляд Анны.
— Погоди, перетаскаю, — сказал он.
Он чувствовал неуемную, пробудившуюся силу в своих руках — была голодная тоска по здоровому физическому труду.
За эти годы пришлось работать учетчиком, счетоводом и даже парикмахером, продавцом, завом — много других мест обошел он, истощая некогда сильное тело на «дохлой работенке», как считал в душе.
Кончили с дровами. Кузьма взглянул на плетень и, поплевав на ладони, опять потянулся руками к топору.
— Не надо, Кузя, потом, — решительно сказала она.
Кузьма тряхнул головой, покорно шагнул на крыльцо.
Красная, кумачовая Анна подавала ему глазунью, нарезанное сало, пироги с поджаренной корочкой. Он, хмельной, взмокший от выпитой водки, духоты и близости Анны, неуклюже, будто обмороженными руками, тыкал вилкой во все сразу, бормотал:
— Отвык я… все по закусочным больше.
А она почти ничего не ела: только разглаживала и разглаживала шершавой ладонью скатерть.
Кузьме она казалась и близкой и далекой одновременно. «Настрадалась», — подумал машинально. Вытер рушником губы, натуженно кашлянул. Поднимая от стола лицо, встретился с ее сторожкими и ждущими глазами. И не удержался. Что-то скидывая со стола, потянулся к ней руками, головой, всем туловищем. Охватив крепко за плечи, целовал теплую мягкость волос на затылке, лоб, губы, нос. Анна всхлипывала, терлась лицом о его нетвердые, дрябловатые и морщинистые щеки. Наконец отстранилась, сказала прерывисто:
— Кузьма, я устала. Нельзя.
— Ишь, седина уже по вискам пошла, — после длинной паузы произнес он.
Она спросила, в свою очередь:
— Трудно тебе жилось, Кузя?
— Бывало и лихо.
— А теперь? Специальность имеешь?
— Счетные курсы я закончил. Только в торговлю перекинулся.
— Продавцом?
— Нет, магазином заведовал. — Кузьма вздохнул и похмурел.
— Ты не горюй, всяко бывает, — попыталась утешить его.
— Сам я, Нюра, малость сплоховал — жуликам доверился, — откровенно признался он и похмурел еще больше.
Анна дотронулась рукой до его шеи и, не отрывая, несколько раз провела ладонью по щекам:
— Исхудал сильно. Не болел?
— Бог милует пока.
Помолчали немного.
— Девчонки-то небось выросли? — старался он не выдать волнения, но голос дрогнул, слова произнес врастяжку и хрипло.
— Выросли, Кузя.
— Оно ить понятно — время, — и бестолково зашарил руками по одежде, отыскивая курево.
Неверными пальцами ломал спички, а все же закурил.
