— Тихо ты! — прикрикнул отец из другой комнаты, вышел босой, в гимнастерке распояской, невысокого роста, взъерошенный. — Здравствуй, Мария, — он весело, заплетая ногами, подошел к ней, пожал руку. — Проходи смелее. Садись.
Засуетились. Афанасий Петрович пошел забивать овцу. Маша вместе с Соней потрошила во дворе индюшек. Братнина жена как-то в одно мгновение понравилась Соне, и она начала рассказывать ей свои нехитрые девчоночьи тайны:
— Вчера ко мне подошел Сережка Пивоваров. Ты знаешь, наверно, рыжий, он пастухом два лета был. А теперь на механизатора учится в Лавадах. Знаешь?
— Какого-то рыжего видела.
— Его все знают. «Хочешь, — говорит, — при всех поцелую?» — Соня по-девчоночьи рассмеялась, замерла с ясным изумлением на чистом, без единой тени, лице, А Маша подумала: «Я их всех люблю. Теперь она моя родня».
На двор к девчатам выглянула Устинья. С круглого, простреленного рябинами, дрожжевого лица ее стекал пот. Вытерлась рукавом, позвала:
— Девки! Несите индюшек. Надо ставить тушить.
Двор освещала электрическая лампочка, а вокруг уже сгустилась тьма, и в ней кто-то играл на гармони вальс «Амурские волны».
В доме жарко горела печь, по стенам весело прыгали отсветы огня. У порога, уже освежеванная, лежала на охапке ржаной соломы овца, и Афанасий Петрович ловкими, сильными ударами рубил ее на дубовом стульце.
— Алеха, ты где? — позвал он. — Помоги-ка мне.
Какие-то три незнакомые старухи уже хозяйствовали возле печи.
Одна, низенькая, с маленьким, испеченным лицом, добродушно оттолкнула Машу от печи:
— Иди, иди, молодая, одне управимся.
— Не худо бы в церковь, — сказала высокая худая старуха, пронзительно все время глядевшая на Машу.
— Мечты старой эпохи, — огрызнулся Лешка из другой комнаты.
— Ох, молодежь ноне! — вздохнула третья, дородная и пышная, и вдруг озорно, подмигивая безбровым лицом, рассмеялась: свою свадьбу, возможно, вспомнила.
Соня и Маша в другой комнате готовили занавески на окна. Мирно, родственно, счастливо… Лучась глазами, Маша оглядывала золотые, под осенний дубовый лист обои. Свои люди, близкие. Совсем недавно чужими были, теперь свои. Вошел Афанасий Петрович, вытащил пачку сигарет, выпроводил Соню:
— Помоги мамке баранину готовить.
Афанасий Петрович закурил.
— Расписались?
— Пока что нет, — и подумала, что нужно бы назвать «папа», но ей было отчего-то неловко.
— Расписаться необходимо. Ты ему, Мария, волю не давай. Парень с нахрапом. Запрягет — не выпутаешься, — старик пыхнул дымом.
— Мы пока что не ругаемся.
— Пока что живете без года неделю. Дай-то бог.
В доме угомонились, когда светало и пели первые петухи-крикуны. Разморенные радостными хлопотами, предчувствием близкого гулянья, разошлись спать.
Лешка, на ходу засыпая, стягивал рубаху прямо в прихожей.
— С утра побегешь в сельпо за водкой. Ежели нету шампанского — придется на велосипеде сгонять в Бражино, — сказал строго Афанасий Петрович. — Там должно быть.
Спали часа три, не больше. Первой очнулась, как всегда, Устинья. Помолившись, принялась вымешивать тесто в дежке. Тесто охлюпко лезло через края, сладко и радостно шептало под быстрыми, ловкими ее руками. Маша, заспанная, вышла из боковушки, поздоровалась:
— Доброе утро.
Устинья на миг залюбовалась снохой: упругим, как это тесто, телом, детским милым лицом, слегка отрушенным веснушками. «Добрая вроде, да голая, видать!»
— Утворяй блины, молодуха, а я схожу на колодец и корову выгоню.
Маша взглянула на рыхлые, отечные ноги Устиньи, обутые в галоши, сказала:
— Утворяйте, вам тяжело, я сама воды наношу.
— И корову выгонь, милушка.
— Ага.
Устинья припала к окну, следя, как босые смуглые ноги снохи мнут на лужке двора дымящуюся росу. Зорко присматривалась.
«Поглядим, как пойдет дале у них. Без нас решился, пострел, рази его в пятку. Мальцом послухменней рос. Но и то сказать что, может, сживутся», — неопределенно думала она.
Деревня не была похожа на Нижние Погосты, но к тут было тоже хорошо, привольно и знакомо. За селом, у скотных дворов, слышался тонкий выщелк кнута. В березах, окаймлявших пруд, до боли в ушах кричали грачи. Маша открыла ворота, прогнала пеструю корову с рыжим теленком на проулок; вздела ведра на коромысло и пошла к колодцу. По Кудряшам лишь кое-где топились печи. Пахло ромашкой, обильно омытой росой. Из первого ведра она с наслаждением напилась холодной как лед воды, боязливо и радостно заглянула в таинственный квадрат колодезного омута. Отображение качалось в бездонной глубине, манило и пугало своим сходством.
— Не хочу! — крикнула Маша и засмеялась в колодец.
Дом проснулся окончательно. Сливая воду в кадушку в сенцах, Маша слышала хлопотливый топот ног, стук ножа, разговоры. Лешка, потягиваясь, в одной майке и закатанных брюках, босой, вывел из сеней велосипед.
— Совсем голый, оденься, — Маша, не удержавшись, снова беспричинно рассмеялась.
Лешка едва шевельнул сонными губами:
— Неохота. Гладь костюм и рубаху. Я смотаюсь в Бражино за шампанским.
