— Плохо тебе будет, — произносит наконец. — Не копайся в психике. Так хуже.
Падучая звезда чертит в небе голубенький след. Призрачный дымок протягивается из необозримых глубин близко к нам, к грешной земле, и он быстро гаснет, и снова пугливая тьма давит нас, как тисками.
— Иногда бывает разжижение… Взбредет в башку штуку выкинуть, — голос Акимова странно, искренне дрожит. — Меня часто прорабатывают, суют в нос — пережиток. А я бросаю в лицо идейным: «Не требуйте от человека святости!» Афанасьев вызвал как-то: «Бузотеришь, марку строителя портишь». А я ему: «А кто заглянул ко мне в душу?»
— Интересного, значит, там мало.
— Человек, брат, всегда интересен.
— Нет, брат, не всегда.
— У Гегеля — круги. Я его философию на Соловках почитал, книжка в уборной попалась. Умный, шельма!
— Человека, Акимов, в круг не всунешь.
Смеется странно, ядовито и молчит.
— Что скажешь про Афанасьева? — спрашиваю я.
— Мы его раз в год видим. В четверг после дождичка.
— И все-таки? Что народ говорит?
— Всякое. Народ — понятие растяжимое. Одни говорят — сильный руководитель, другие — карьерист.
— А твое мнение?
Акимов долго думает.
— Сделает себе красивую жизнь, — говорит он наконец и встает. — Разрази гром, сделает. Спать пора. Ах, ночка, где мои годочки… Ах, подлюка!..
Засыпает Акимов сразу как убитый: ему достаточно приложить ухо к подушке. Я знаю — Акимов сидел около пяти. Застукали на мелочах: в Одессе, на рынке, колхозный ларек ограбил. Не то машину, не то три овощей куда-то сбыл. Но до этого ворочал покрупнее комбинации — сходило, Однако.
Все, вероятно, до поры до времени… Зубрилов и Бубнов спят, а я, поджав ноги, сижу на своей кровати — тощенький комочек, слабое дитя человечества, и по-прежнему думаю с тоской: «Мама, мама, зачем же ты меня родила?..»
В бригаде появилась учетчица Ася — белокудренькая, глазастая, в льняном сарафане, с торчащими косичками. Она замеряет нашу работу в свой журнал и всем нам улыбается одинаково. Живет в палатке с поварихой Максимовной.
С Асей как-то сталкиваюсь после обеда в речке.
Она вскрикивает и лезет в куст одеваться, а я кувыркаюсь, ныряю, потом мы с ней сидим в теплой траве на берегу и слушаем, как орут сладострастно лягушки и звенят кузнечики, тихонько всплескивает рыба на середине реки. Гибкие, загорелые, цвета кофе ноги Аси, обнаженные выше колен, немыслимо правильной формы. Сейчас, при свете солнца, нас не жалит гнус.
— Вы здесь недавно? — спрашивает Ася.
— Недавно.
— Я всех знаю. Я с самого начала. С первым эшелоном приехала.
— Сама захотела?
— Конечно, сама. По путевке комсомола. Вам здесь не нравится?
— Жить можно.
— Не очень это заметно, между прочим.
— Что?
— Что вам хорошо.
В речке, на отмели, ударила за мелочью щука — мы даже ее увидели: хищную, сверкающую, сильную.
Ася смеется тоненько, как комар над ухом. Я тоже улыбаюсь, почему-то плохо слышу все остальные звуки, которые долетают со стройки сюда.
Приближает ко мне лицо со своими загадочными глазами, долго рассматривает мою физиономию, перебитое и сросшееся ухо и спрашивает уже на «ты»:
— Тебя били?
— С чего ты взяла?
— А ухо?
— Однажды упал…
— А девчонки любят? С таким ухом?
Я отрицательно встряхиваю головой.
— Зря: я думаю, тебя можно любить.
— Почему можно?
— В тебе есть то, чего нет в других.
— Но такое есть в каждом, что-то свое.
— Ты, кажется, цельный. Хотя и корявый. Может быть, от этой работы? На руках у тебя много мозолей. Я полюблю только цельного. В человеке все должно быть прекрасно. Эта чеховская истина вечна. Но я не очень-то признаю, когда пороки так, знаешь, быстренько лечатся. Да, с пороками умирают. А наши художественные произведения показывают обратные примеры. Они частенько бессовестно врут. Я им не всегда верю. Надо выработать в себе непримиримость к плохому. В конце-то концов порочный человек пусть заражает порочного. Хорошее — с хорошим, плохое — с плохим. Такая моя философия. Хотя я ее не всегда придерживаюсь, — Ася задумывается, положив голову на колени, и смотрит в траву. — Жизнь, конечно, куда сложней. Я понимаю.
— Люди, значит, первого и второго сорта? — спрашиваю я, плохо понимая ее.
— Ну, здесь, в тайге, пропорции другие, — она поднимается, поправляя платье. — Хочу, чтобы мой молодой человек доставлял мне лишь хорошее.
— А ты ему?
Смеется, мигает длинными ресницами:
— Я подарю ему улыбку… Так у тебя, правда, нигде нет девчонки?
— Правда. Что мне врать?
— Но была?
— Как у всех.
— У тебя есть ее фотокарточка?
Я вытаскиваю из потрепанной записной книжки мятую карточку какой-то очень красивой девушки с высокой прической: я нашел ее в Москве на Ярославском вокзале. Ася долго рассматривает, потом возвращает.
Спохватывается:
— Идти надо. Обед ведь кончился.
— Мы встретимся? Я соврал тебе про девчонку.
— Так ее не было?
— Да.
— А кто же ты? Кто ты вообще такой?
— Кто я? Не знаю. Не в рубашке родился, как некоторые.
— Ты любишь деньги?
