Иванъ Петровичъ — первый медв?жатникъ по всей волости. У него кременное ружьишко и собаченка Шевырялка. Но онъ и съ ружьемъ ходитъ р?дко. Рогатина въ его сухихъ рукахъ еще грозное оружіе въ борьб? съ «Михалъ-Иванычемъ». Съ нимъ и я пошелъ впервые на медв?дя.
Стоитъ мягкій морозный день. Въ л?су — тишь, такая тишь, что индо хватаетъ тебя за сердце. Ни единаго звука, ни св?тот?ни, ни в?терка, доносящаго до тебя какой-нибудь запахъ. Лыжи скользятъ по твердому брильянтовому сн?гу. Вотъ обошли берлогу, разбудили пріятеля. Ждешь его не то съ замираніемъ, не то съ закорен?лостыю зв?ринаго азарта, въ которой люди полагаютъ всю сладость охоты и смертельной опасности. Затрещали мерзлые сучья, переваливается не сп?ша Ми-халъ-Иванычъ. Если голова промежду лапъ — д?ло дрянь! Тутъ на рогатину его не скоро поднимешь; тутъ нужны такіе герои, какъ Иванъ Петровъ. Не страшно имъ и въ ту минуту, когда древко рогатины летитъ, расщепленное напоромъ зв?риной туши. Вы не взвидитесь, какъ съ ревомъ желтобурая масса рухнется подъ ударомъ дряннаго сапожнаго ножишка, увлекая въ своемъ паденіи б?лаго, въ нагольномъ полушубк?, дрожащаго отъ нервной силы, стол?тняго старика…
Началъ я съ ружья, а кончилъ рогатиной и ножемъ; испыталъ и я затаенную страсть скряги, укрывающаго свои м?шки; насл?дишь, что твой ехидный мужичонко, берлогу, и никому не скажешь; одинъ пойдешь на л?сное чудище съ Шевырялкой или съ Жучкой, и — не ровенъ часъ! — сгребетъ тебя Миша въ лапы и обдеретъ лучше всякаго азіатскаго хана. Мн? сначала думалось, что я ужасный храбрецъ, а потомъ, какъ я обжился да узналъ, какіе водятся тутъ медв?жатники, такъ мн? и самое-то слово «храбрость» показалось до крайности нел?пымъ. Любой невзрачный старичекъ, «цокая» на мордовскій манеръ (такой въ томъ краю говоръ), разскажетъ теб? подробности, отъ которыхъ у городскаго обывателя мурашки по кож? поползутъ; а онъ и не думаетъ рисоваться: он привыкъ ев д?тства, вот и все!
Тутъ я, быть можетъ въ первый разъ, позналъ ту истину, (а она мн? пригодилась), что ко всему можно привыкнуть, и никакое геройство не сравнится съ привычкой.
Л?съ л?сомъ, но надо было производить и «агрономическіе эксперименты». Это оказалось потрудн?е, ч?мъ ходить съ рогатиной и пырять Мишку ножомъ, рискуя очутиться въ пушистыхъ объятіяхъ отвратительной смерти.
Графъ не худо сд?лалъ, что оставилъ мн? на помощь нарядчика изъ м?стныхъ государственныхъ крестьянъ, курьезн?йшую личность, наивную и плутоватую. Капитонъ Ивановъ — такъ его звали — выработалъ себ? какой-то особый «деликатный» разговоръ, читалъ романы Зряхова и слагалъ собственнымъ умомъ куплеты; но рутинное хозяйство зналъ и никакихъ грубыхъ упущеній не допускалъ, докладывая мн? «на случай упустительности, или запамятованія» все, что могло произвести большой недочетъ въ доходахъ хутора, который онъ называлъ «хверма».
Я не рванулся сейчасъ-же «умничать»; но не сразу разгляд?лъ, что о раціональномъ хозяйств? «по книжкамъ» нечего и думать, даже и на вольнонаемномъ хутор?. А — тогда «вольный трудъ» былъ модной игрушкой. Въ немъ чувствовалось предверіе эмансипаціи. Иные изъ фанфаронства, другіе изъ боязни торопились заводить хутора.
Кругомъ д?ло это не было уже внов?. Ближайшими сос?дями моими оказались тоже «агрономы», каждый въ особомъ тип?: ругательномъ и благожелательномъ. Ругательный типъ изображалъ отставной гусарскій майоръ ?едоръ ?едоровичъ Лессингъ. Мужчина онъ былъ круглолицый, ростомъ почти съ меня, моложавый, стройный. Ходилъ онъ л?томъ въ славянофильскомъ плать? собственнаго изобр?тенья, т. е. въ розовой рубашк?, б?лыхъ штанахъ въ сапоги и въ коротенькомъ парусинномъ пальтец?. Говорилъ онъ высокимъ теноромъ, р?зко, громко, всегда почти ругательно. Лессинга — настоящего, онъ конечно не читалъ, но въ корпус? заглядывалъ въ учебники геометріи, почему и вообразилъ себя великимъ механикомъ и изобр?тателемъ. Все онъ строилъ и устроивалъ «по-своему», и даже изобр?лъ собственную соломор?зку. Д?ло у него, однакожь, спорилось, потому что онъ хоть и въ гусарахъ служилъ, а все-таки былъ «изъ н?мцевъ». Хутора свои (ихъ было у него ц?лыхъ три) онъ заводилъ щеголевато, на широкую ногу, хотя и не считался денежнымъ челов?комъ. Разум?ется, вс?хъ своихъ сос?дей обзывалъ онъ дураками и неучами; а меня съ перваго-же знакомства сталъ звать презрительно: «этотъ студентъ». Сос?дъ онъ былъ отвратительный: завистливый, мелочной, забіяка и ненавистникъ. Отъ него не раздобылся бы я гарнчикомъ овсеца на пос?въ, еслибъ былъ въ крайней нужд?.
