Со временем у Останина пропало ощущение, будто он испытывает страсть к дикому животному, похотливой самке, которая только и помышляет о том, как бы удрать из неволи в лес, к себе подобным, и, прибившись к первой попавшейся стае, приняться дарить свою плоть как можно большему количеству самцов.
Но когда Жанна ушла от него, это ощущение вернулось.
Невозможно избавить человека от пороков, если он цепляется за них изо всех сил, пусть даже помимо своей воли. Хотя само понятие порока весьма относительно. Останин читал о таком явлении, как «быстрое спаривание», широко распространённом в животном мире даже среди моногамных пар. Например, чайка после оплодотворения своим постоянным партнёром-самцом сидит в гнезде, приняв позу приглашения к спариванию, и позволяет – в скором темпе, без предварительных ухаживаний – соединяться с собой чужим самцам, всем желающим, без разбору. Похожим образом ведут себя и воробьи, и собаки, и обезьяны… Да и люди не являются исключением. У большинства народов в пору язычества существовали праздники, во время которых как бы отменялись супружеские отношения: каждому позволялось выбрать себе разового партнёра, а то и до свального греха доходило. Всё по законам животного мира – так сказать, маленькая дань инстинктам, доставшимся человеку в наследство от его далёких предков, proprium17 биологического кварка, стремящегося любой ценой продолжить себя, устремив остриё вектора в иллюзорную бесконечность.
Сторонним умом легко выводить кривую рассуждений о закономерности женских измен. Однако если дело касается тебя лично – тут уж не до причинно-следственных связей; законы детерминизма и соображения общеприродного смысла мигом слетают прочь, как пожухлые листья под порывом студёного ноябрьского ветра.
Противно, противно…
Нет, не надо себя жалеть, это абсолютно контрпродуктивное чувство, оно ведёт в тупик. Надо делать выводы. Отбросить прошлое и забыть. Только так, и никак иначе. Слишком всё у него с Жанной вышло криво для благополучного продолжения.
Подумаешь, незадача: произошёл слом привычного быта, который и бытом-то в полной мере не назовёшь – так, обношенная бытовушка плюс секс с приходящей юницей. Сущий мизер.
Пора браться за ум и начинать трезво смотреть на вещи. Пора вытряхнуть из своей головы тяжёлые и бессмысленные, нескончаемо цепляющиеся друг за друга фракталы прошлого, оставить их за бортом. Сразу не получится? Что ж, пусть не сразу, черепашьим темпом, но стремиться к этому следует. Минуют годы, затуманятся, а затем и вовсе улетучатся подробности его воспоминаний о Жанне – останется общий фон, пыль, серая рябь времени. Это будет совсем иная жизнь, до которой ещё очень долгий путь… По крайней мере, других вариантов слепой фатум Останину не оставил. Единственная степень свободы, которая доступна ему теперь, – муторная, но неминуемая тропа отрицания.
Хуже нет, чем пытаться одержать верх над самим собой, когда сила и противосила равны. Такая борьба истощает, поскольку она невыносимо тяжела, а результат абсолютно сизифов.
Это было словно кара. Несправедливая, непрерывная, нескончаемая.
Кара, не подлежащая отмене.
Странно всё устроено в мире. Для одних любовь – это благо и награда за… что? За какие заслуги? Да не важно. Ни за что, просто так. Главное, что эта награда желанна и утешительна. А для других любовь – наказание и пытка без малейшего шанса на спасение. И непонятно, в чём критерий, кому достанется плюс, а кому – минус. Обидно.
Нет, он не должен называть своё чувство к Жанне любовью. Это нечто совсем иное. Вероятно, именно в подмене понятий всё дело, в фатальном сдвиге смыслов. Останин расслабился, взрастил в себе завышенные ожидания – и вот результат.
«Хотя чего особенного я ждал-то? – пытался оправдать он себя. – Ведь не собирался вести её под венец, в самом деле. Не думал о плохом, но и планов никаких не строил, довольствовался тем, что имел».
Однако эти оправдания не казались ему убедительными.
