Жанна была необходима ему. Однако Останин, как теперь выяснилось, не сумел стать необходимым ей. Хотя нельзя сказать, что он прилагал усилия в данном направлении. Напротив, нисколько не прилагал; даже не помышлял об этом. Отчего-то ему казалось, будто всё должно сложиться само собой – точнее, уже сложилось. Странное и удивительно наивное для его возраста заблуждение… Чувство, что его с Жанной связали и впредь будут удерживать в неразъёмном единстве прочные нити, свитые из тех сумасшедших дней и ещё более сумасшедших ночей, которые они провели вместе – это непростительно безмятежное чувство посещало его нечасто, кратковременно и вдобавок ко всему оказалось миражом. Не сложилось. Лишь в мечтах всё может идти так, как хотелось бы, а реальность подвластна человеку в очень ограниченных пределах, оттого поддаётся его желаниям достаточно редко. Да и не течёт вода под лежачий камень, правду говорит пословица.
Останин не привык ощущать себя столь бессильным перед внешними (впрочем, нет, неверно: внешнее и внутреннее здесь не разделить, в этом-то и беда) обстоятельствами.
Жанна появилась из тёмных глубин мира, чтобы парализовать его сознание и волю, закружить в непонятном, посеять в нём пустоту – и уйти туда, откуда пришла. Куда Останину не дотянуться.
Он не хотел сохранять в себе это состояние.
«Метафора, – повторял он себе. – Жанна – всего лишь красивая метафора, которую я измыслил в минуту душевной слабости»…
***
Он не хотел сохранять в себе это состояние, но ведь для него с самого начала не была секретом доступность Жанны для страждущих представителей мужского племени. Возможно, поэтому она часто избегала смотреть Останину в глаза. Впрочем, не исключено, что это происходило без сколько-нибудь веских оснований. Так или иначе, в первые месяцы их совместной жизни несколько раз случалось, что она не являлась домой ночевать. И, похоже, не видела ничего особенного в подобном поведении; она просто привыкла так жить, маленькая блудливая кошка. Не было никаких особенных интриг, никаких хитроумных комбинаций; всё предельно ясно, примитивно, как тухлое яйцо, и оттого вдвойне пошло… Останин, конечно же, не мог сдержаться, закатывал скандалы. Позже, задним числом, ему становилось стыдно, он, конечно же, не должен был допускать подобного поведения, однако не мог ничего с собой поделать. Как-то раз даже залепил ей пощёчину – такую, что Жанна, не удержавшись на ногах, гулко ударилась затылком о стену и рухнула на пол. Он испугался; но, к счастью, обошлось без травм. Напротив, пощёчина возымела неожиданное действие: Жанна на коленях подползла к нему, обняла за ноги и, плача, принялась их целовать (это происходило утром; Останин был в одних трусах, поскольку только что встал с постели)… На него тотчас нахлынула горячей волной жалость.
– Ударь меня ещё раз, если хочешь, – громкой скороговоркой, точно пыталась связать его отчаянным заклинанием, заговорила Жанна, не отпуская Останина, прижимаясь к нему всё крепче. – Давай, ну же! И тебе, и мне так будет легче! Ударь, прошу тебя, я ведь заслужила, я всё понимаю!
Но он ни о чём подобном теперь не мог и помыслить. Потому что от слов, от слёз, от рук Жанны его бросило в жар, в невесомость, это была etat cru16 страсти, – и непостижимым образом жалость в его душе вдруг перетопилась в нежность, густо замешанную на вожделении. О, это было стремительное, волшебное, не поддающееся никаким объяснениям превращение! Останин оторвал от себя её руки и тоже опустился на колени. Схватил Жанну за плечи, резким движением повалил на спину, стал покрывать жадными поцелуями её лоб, губы, щёки, шею. Затем – срывая одежду – изголодавшимся хищником набросился на её упругие груди с розовыми кружками вокруг сосков, на гладкий молодой живот, на упругие бёдра, не замедлившие порывисто податься ему навстречу…
Через несколько секунд-минут-часов-дней-какая-разница-если-времени-больше-не-существовало – они уже катались по полу, осыпая друг друга неистовыми ласками. И – конечно же – он позабыл обо всём на свете, когда наконец сорвал с Жанны трусики и вошёл в её горячее лоно. Дальнейшее можно уподобить шторму, цунами, стихийному бедствию, от которого нет спасения. Пространство взорвалось неисчислимыми степенями свободы, мироздание рассыпалось в прах, осталось только её тело, изгибавшееся и вздрагивавшее, и растворявшее Останина в себе.
Знакомая картинка, такая близкая сейчас в памяти и такая далёкая одновременно: он сверху, она снизу… потом она сверху, он снизу… И далее – нескончаемое повторение, теловращение, борьба и единство противоположностей.
Да уж, плотские чувства – независимо от степени своего накала – имеют намного больше горизонтальных свойств, нежели вертикальных, с этим не поспоришь.
…После того случая Жанна перестала исчезать по ночам.
Несколько дней она была тише воды ниже травы. Казалась другим человеком. Словно её подменили. А затем всё вернулось в нормальное (так ему казалось) русло.
