Ощущение, что он является хозяином собственной жизни, покинуло Останина. Его влекло потоком событий в неведомом направлении, и не было сил противиться. Да и желания противиться не было. Так речные струи влекут легковесную щепку – крутят, швыряют на перекатах, затягивают в омуты, чтобы затем вновь вытолкнуть на поверхность и пустить дальше по течению; и щепке всё равно, что вскоре ей предстоит оказаться выброшенной на берег, затеряться среди камней и разного случайного мусора, иссохнуть под лучами бесстрастного солнца… зато сейчас ей сумасшедшее и прекрасно!
Вообще-то не зря говорят, что дурной пример заразителен. «On devient moral d`es qu’on est malheureux»7, – уверял Виктор Гюго; а Останин, а в ту пору отнюдь не чувствовал себя несчастным, оттого у него порой возникало желание уподобиться Жанне и выдумать что-нибудь необычное, безрассудное и гривуазно-изощрённое. Однако чего не дано, того не дано: за всё время их знакомства ни одного путного сумасбродства ему изобрести так и не удалось. Даже странно, что подобное могло втемяшиться в голову взрослому тридцатипятилетнему человеку, глупость ведь полная. Форменное помутнение сознания, иначе не назовёшь.
…И вот – оказывается, всё это ничего не значило.
Всё было фикцией, ошибкой, блестящей мишурой самообмана.
Жанна его бросила.
Не он её, а она его. Так же, как в прежние времена бросали Останина другие женщины. Чёртов бумеранг снова прилетел и ударил его по голове, вот как это называется. Хотя нет, бумеранг в данном случае для сравнения не подходит. Вернее будет сказать так: с ясного неба свалился камень. И шарахнут его так, что едва дух не вышиб.
***
Несбытие – весьма болезненная штука. Просто чёрт знает до чего болезненная.
Медленно и тяжело переваривал Останин свалившуюся на него новость. Часами он вышагивал по комнате, безо всякой цели выходил в коридор, оттуда направлялся на кухню; затем возвращался в комнату и снова принимался кружить по ней. Словно это могло помочь ему выбраться за грань привычного склада событий.
– Чтобы чувства не угасли, они должны стимулироваться и обогащаться, их надо подпитывать новыми впечатлениями, – объяснял он себе, останавливаясь перед зеркалом и удивляясь тому, сколь заурядна и непривлекательна внешность человека, явленного ему в отражении (его губы кривились в неопределённой полуулыбке – безотносительной, ничего не значившей и не выражавшей ничего, кроме помутнения, замешательства, дезориентации). – А когда впечатления отсутствуют, всё быстро сходит на нет. Я слишком пресный для Жанны, новых впечатлений от меня – ноль. Так чего же ещё было ждать от неё? Жизнь неминуемо развела бы нас, тем или иным способом, подходящий повод найти нетрудно.
Убеждая себя в этом, Останин говорил неправду. Точнее, в его словах была не вся правда, а только её небольшая часть, сущая крупица, от которой мало проку, ибо то, что он называл поводом, на самом деле являлось причиной, и это уязвляло его мужское самолюбие.
У Жанны с самого начала была ещё одна, параллельная жизнь – наряду с той, которую Останин видел, с которой он соприкасался. Собственно, такая параллельная жизнь (а то и сразу несколько параллельных жизней) имеется почти у каждого, чему тут удивляться.
Он не понимал Жанну. Да и как он мог понять пигалицу, если даже среди мотивов собственных поступков подчас плутал, словно в дикой чащобе? Всё, что не имело твёрдых, зримых, осязаемых доказательств, в любой момент могло утратить прежний смысл, повернувшись то одной, то другой стороной, и тогда он ощущал себя подобным судну, сорванному с якоря в незапамятные времена и обречённому скитаться по воле волн виртуального океана, так и не найдя обетованной гавани. Куда уж тут пытаться разобраться в хитросплетениях женской психологии.
– Я выдумал её, а она выдумала меня, – повторял он как в бреду. – Но выдумки не живут долго. Нельзя строить отношения на столь зыбкой почве, бритву Оккама8 никто пока не отменил. Пройдёт время, и я, наверное, выдумаю себе ещё кого-нибудь. Почему бы и нет? Создам новый вымысел и поверю в него, и он станет моей жизнью.
Нет, не утешали его никакие формулировки. Призрачный абрис миража и действительное положение вещей переплелись в сознании Останина настолько крепко, что казалось, их никогда не отделить друг от друга.
Он остался один, и мучительно копаться в прошлом – это единственное, что ему оставалось. Собирать крупицы правды, складывать из них мозаику ушедшего и невозвратного. Petit a petit9, без какой-либо надежды на целостную картину.
Чувство потерянности прорастало сквозь Останина.
