Теперь, когда я вышла из кареты, он почувствовал себя увереннее, и к нему вернулась циничная развязность, свойственная подросткам всего мира.
— Дай угадаю, мать, ты решила проучить отца. Демонстративно собрать пару рубашек, уйти из дома до ближайшей подворотни, и ждать, когда отец примчится за тобой.
Это звучало так глупо, что я не сразу поверила. Потом представила, как я бегу по приозерному городку в поисках подходящей подворотни и пожала плечами.
— Но я не могу уйти до ближайшей подворотни, Дан, — сказала мягко. —Я уже экипаж заказала.
И тут же пожалела о сказанном, глядя, как лицо сына наливается багровым румянцем. У моего идеального, первого в учебе и в учебных сражениях сына был всего один недостаток. Он абсолютно не понимал шуток.
У него был просто-напросто нулевой юмористический потенциал.
Однажды сын садовника и его первый друг по-детски пошутил, намотав его шелковый шарф на садовое чучело. А Дан вызвал его на дуэль на деревянных шпагах и здорово его отлупил. Дружба тогда расстроилась.
— Место женщин за спинами мужчин, — сказал он непримиримо. — Ибо они не ведают, что творят.
Какое.… чудесное заявление.
Закрыв на миг глаза, спроецировала продолжение бесплодного болезненного разговора с сыном. Сегодня мы уже не скажем друг другу ничего хорошего.
— Удобная позиция для злоупотреблений, Дан, — сказала с горечью. — Я поступаю, как мне удобно, потому что моя жена ничего не понимает. Не слушайте ее, Ваша честь, она сумасшедшая.
— Не понимаю, о чем ты, — голос у Дана стал совсем ледяным. — Согласись стать наярой, возьми столичный дом, прислугу, карету и кайранов. Я лично перевезу твои наряды и ни одной живой душе не позволю тебя обидеть.
Знакомая песня. Слова только меняются.
От мысли, что Берн целый год подготавливал детей к сегодняшнему дню, в висках рождалась ядовитая дрожь. Разговаривал с ними, подводил к мысли, как все обставить, чтобы получить юную драконицу клана Гроц, а бывшую жену держать при себе в качестве наяры. Чем он их купил?
Что можно наговорить подростку, чтобы тот видел в матери не человека, а кусок мяса на рынке? Оценивал тело, ум, полезность, ресурсность и функционал. Моего потенциала недостаточно, чтобы стать женой мелкотравчатого барона, поэтому, как разумная баба, я должна скинуть цену. Не метить в жены, а идти в наяры, пока еще берут.
Сердце стало мишенью, в которую стрелок пускает одну стрелу за другой. И у этого стрелка лицо моего сына.
— Не нужно портить репутацию отцу, уходя из дома с одним сундуком, как нищенка, которую выставили за дверь. Это твое решение!
Верно. Я больше не смогу надеть ни одно платье, принадлежащее хозяйке этого дома. Безвременно погибшей бывшей вейре клана Кайш. Донашивать за покойниками — плохая примета.
Да и к чему вее бархат и рубины? По лавкам в них ходить? Очевидно же, что получив дом в столице, я стану звездой местных сплетен и персоной нон-грата в любом обществе, даже в обществе драдер, которые в целом смотрят на мир более трезво и расчетливо.
Несколько секунд я искренне хотела остаться, взять Дана за руки, усадить в нашу любимую беседку около искусственного озера и поговорить. Попытаться услышать друг друга. Но сам Дан хотел вовсе не этого. Прямо сейчас он не чувствовал ни горя, ни любви, только раздражение от несбывшихся ожиданий. Его бесило мое сопротивление, и как всякий дракон, он хотел сначала сломать меня, вопреки здравому смыслу, и только потом уже быть со мной добрым.
— Сбавь тон, сын, — сказала жестко. — Мы продолжим разговор, когда ты будешь способен держать себя в руках, как подобает истинному дракону, а не ящерице.
Дан вздрогнул. В светлых глазах появилось неверие, а нездоровая краснота добралась до ушей. Раньше я не называла его просто сыном и не указывала, как себя вести. Это было прерогативой свекров, посвящавших детей в тонкости драконьего этикета.
Ну что сказать. Справились они хреново.
— Я проведу несколько дней у вейры Арнош, прежде чем решу, как быть дальше, — закончила прохладно, но уже мягче. — Если ты найдешь в себе немного уважения к матери, то знаешь, где меня искать.
Дан несколько секунд глотал воздух, словно не в силах как следует вдохнуть. Я видела, что он растерян и испуган.
Его воспитывали свекры, но со своими радостями, бедами и вопросами, Дан шел ко мне. Однажды, когда на артефакторике случилась авария, он терпел целый месяц, чтобы рассказать о первой победе в магическом поединке. Никому не сказал. Ни свекрам, ни отцу, ни даже сестре. Ждал, когда я освобожусь, чтобы поделиться радостью.
И сейчас Дан не знал, с кем поделиться бедой. Он сам отнял у себя этого человека.
Когда мы успели отдалиться? Как давно Дан стал называть меня матерью и поучать, как неразумную? Давать советы, как вести себя в обществе, что надевать, и рассказывать, где моё место?
Мне нужно уехать. Сейчас. Пока мой собственный ребенок не разбил меня, как фарфоровую пастушку в одном из наших шкафов.
Коротко кивнув растерянному сыну, я развернулась и быстрым шагом вернулась к карете. Забралась к щенятам и дала знак вознице, чтобы трогал.
