— Ты дозволил, — терпеливо напомнила Дафна. — Я же говорила тебе, что мать отказалась от вещей, а я их утилизировала. Тут же ремонт затеяли. Рабочие сказали, что будут менять всю мебель, а в мамину комнату сносили все лишнее, ставили краску и доски. Платья порвали, случайно сломали ее гардеробную. Вся одежда оказалась испорчена. Ни продать, ни носить. Вот я их и выкинула, мебель сожгла, да и мелочи все собрала и тоже сожгла. Дракон великий, да устарели они! Ус-та-ре-ли! Мать всю жизнь на себе экономила, так что я выкинула эти тряпки и не жалею ни одной секунды!
Берн очень хотел разозлиться. Ощутить спасительную ярость, но вместо этого почему-то ощущал лишь тоску. Сосущую пустоту на той половине груди, где у людей и драконов стучит сердце.
Его собственная дочь.… Их дочь. Отвернулась от матери с легкостью флюгера. Дан хотя бы переживал. Недолго, конечно, как и подобает истинному дракону, но все-таки переживал, а Дафна выкинула мать из жизни, подобно фантику от съеденной конфеты. Точнее, часть сожгла, а часть выкинула.
Он словно впервые дочь увидел.
Хороша, как солнышко на востоке. Коса солнечная до пояса, усеянная жемчугом, фарфоровое личико, ресницы вздрагивают черными крыльями, на белых щеках красные пятна гнева. И внутри этой дивной красавицы почему-то сидит злобное расчетливое чудовище, куда-то девшее его дочь.
— Куда выкинула? — Талье подскочила к Дафне, но та даже не поморщилась.
— Не помню, — буркнула дивная красавица. — Я же не сама выкидывала. Слуги или рабочие или вот привратник. Я вроде привратника просила.
— А где платье, расшитое жемчугом? — тихо спросил Берн.
Он подарил его Риш, когда артефакторика вошла в тройку лидеров по южной области. Сам выбирал ткань, сам давал мерки швеям, жемчуг сам покупал, выбирал каждый кругляш, каждую нить. Кружево редкого плетения заказал из Леяш. Это их общее платье. Воспоминания. Жизнь, рассыпанная жемчугом по подолу.
Оказывается, Риш его не взяла. Он же не проверял, что она взяла, а что нет. Не до того было. Но иногда, ночами, когда совесть заползала змеей в сердце, он почему-то представлял, как Риш складывает в сундук три своих любимых платья, как принцесса из сказки. Жемчужное, белое и красное свадебное. Берет голубой гарнитур с бирюзой — её любимый, подаренный им на десятую годовщину. Складывает запечатленные снимки детей и украдкой его запечатленный снимок. Еще любит. Еще молится за него ночами. Любовь не умирает за полчаса.
И где она теперь эта любовь? Гниет на помойке. Льют на серебряную ткань дожди, палит солнце, в кружеве гнездятся червяки. Выцвела и истончалась ткань, разлетелись по белому свету горошины жемчуга. Привратник и забрал себе жемчуг. Оборвал с платья толстыми пальцами, распихивая по карманам.
Дафна тянула с ответом, комкая платье пальцами.
— Я его забрал, — неохотно признался Дан.
И замолчал.
Ну что за ребенок такой! Каждое слово клещами вытягивать приходится.
— Где оно? — глухо уточнил Берн.
Все сжалось внутри, слилось в одну маленькую болевую точку. Все еще можно исправить! Он заберет платье, а когда вернется Риш, отдаст его ей. Купит ей дом, большой и светлый, положит на счет денег, чтобы она жила и ни в чем не нуждалась. Они будут видеться иногда, как добрые друзья. Собираться на воскресных обедах семьей. С детьми и… с детьми. Может потом с внуками. Только родная кровь и никого чужого. Она будет выходить на крыльцо в своем жемчужном платье и ласково брать его за руку, чтобы провести в странный холл, полный таинственных теней и солнечных пятен. Те будут скользить по стенам, подобно рыбкам, высвечивая старинные фрески, выложенные из ракушек и камней. Будут покачиваться цветы в окне, переливаясь всеми цветами радуги. Будет умопомрачительно пахнуть лимонным кексом и запеченной с травами и миндалем рыбой. Они будут бродить в старом, нарочито заброшенном саду рука об руку и болтать обо всем на земле, а на солнечной лужайке будут весело играть их внуки. Они купят им по одинаковым золотым браслетам.
— Я его отдал другой вейре в обмен на ночь, — вклинился в страшную фантазию скучный голос сына. — Ей нужно было.
Ей.… нужно было?
Кому ей?
— Кому? — спросил тупо.
Мысль почему-то до конца не вмещалась в голову. Как можно отдать материнское платье в обмен на ночь? Что за чушь? Ночь проводят по обоюдному согласию, а не покупают. А если дарят, то дарят драгоценности, а не поношенные платья.
— А как, по-твоему, я получил дракона? — Дан раздраженно откинул какие-то девичьи тряпки, свалившиеся ему на колени со столика. — Я навестил постель замужней в общем-то вейры, сумевшей инициировать меня одномоментно. Она хотела от меня что-то взамен, потому что муж у нее жмот. Вот я и отдал ей жемчуг с платьем вместе. Пап, ты вообще чего хотел-то? Чтобы я жемчуг своими руками обрезал?
Берн беспомощно стоял посреди собственной развалившейся жизни и совершенно не знал, что делать.
Нет платья. Нет Риш. В доме творится какая-то дичь. Фрески какие-то с драконами сексуального назначения. Ярко, вызывающе и безвкусно. Его дети вообще сошли с ума.
В наступившей тишине насмешливо тикали часы.
