Берн как был в сапогах, улегся на кровать рядом и вместо того, чтобы обнять жену, равнодушно сказал:
— Хватить реветь, покрывало попортишь. И мне не нравится ремонт. Чушь какая-то вышла, одни претензии на высокую моду, а на деле голову приклонить негде. Я в музее жить не собираюсь, мне нужен хороший крепкий дом без демонстрации сокровищ семьи.
Талье, словно ждала упрека, тут же подскочила на кровати:
— Этот ремонт стоит, как два таких поместья! — выкрикнула с обидой. — В тебе говорит низкое происхождение твоей семьи! Столы вам, да лавки деревянные подавай, посуда вся из дешевого фарфора, а на формах для прислуги розочки крестьянские!
В голос добавились едкость и откровенная злоба.
— Я тебе тортики печь не буду, и вышивать цветки на гобеленах
не буду, и терпеть на стенах мещанские картинки не собираюсь.
— А что ты будешь делать?
Талье задохнулась словами. В темных глазах бесновался невысказанный протест.
— А ты на мне зачем женился? — тут же набросилась она. — Тебе кухарки не хватает? Или швейка нужна?
Она буквально напрыгнула ему на бедра, придавив к кровати, и желание мгновенно охватило тело. Берн сжал тонкую талию жены, любуясь ее яростью. Хороша всё-таки. Ревнует. Любит. И злиться не из-за тортиков, а из-за невидимой тени Риш, еще бродящей по этому дому.
Весь этот ремонт, перекореженный сад, перекрашенные стены преследуют лишь одну цель — вытравить Риш из его памяти.
— Я на тебе по любви женился, — Берн засмеялся.
На сердце стало легче. Все же любовь упрощает многие вещи. Даже такие сложные, как его жизнь.
— Только со слугами разберись, ифрит знает, что они творят. Нянька крыльцо моет, где такое видано?
Талье виновато поникла, а после почти легла ему на гриль, сладко вжимаясь в бедра.
— Я накажу проверять, кто по дому ходит, — зашептала горячо. — Няньку я твою уволила, а кухарку с собой привезла, и слуг немного поменяла. Этот тощий ваш работник только без дела болтался, а я взяла дельного вея, который в артефакторике понимает, и экономку взяла со стороны. Столичную.
Желание мгновенно схлынуло.
Кого она уволила?
— Погоди, Алье, — Берн резко привстал, и Талье буквально скатилась в него, упав на постель тряпичной куклой. — Ты няньку уволила? И Бира?! Ты хоть понимаешь, что наделала?
Талье, в которой желание причудливо мешалось с гневом, тут же атаковала:
— Конечно, понимаю. Уволила двух бездельников! Старуха вечно ходила по дому и ахала. Не то меняете, не туда лезете, а сама весь день дрыхла в кресле! Это, по-твоему, работница? Это она-то экономка? Как она хозяйство не развалила непонятно. Или этот твой тощий Бир! Сутками таскался по чужим домам. То у одной бабы в постели полежит, у другой позавтракает, то вообще на сутки запьет с приятелями. И глаза! Глаза, как у жабы. Смотрит и говорит, мол, не сомневайтесь, вейра, уволюсь без вопросов, а вы за мной еще побегаете! Только уже за двойную оплату.
Берн едва не взвыл.
О да. Он побегает. И за двойную оплату.
Этот пьющий прогульщик Бир обладал огромным преимуществом перед всеми столичными профессионалами. Он знал южную область вдоль и поперек, непрерывно пополняя сведения обо всём происходящим на Юге. Кто с кем спит, кто что ест, почему развелся и на ком женился, а то и чем хороша в постели молодая невеста. Какие акции куда вложены, чье производство какую прибыль крутит, да куда вкладывает, с кем стоит пить, да как подобраться к несговорчивому сквайру, с которым разругался намедни.
Абсолютно все умещалось в прилизанный голове Бира с жабьими глазами. Десять лет назад его привела Риш, едва ли не шантажом заставив взять его на работу. Да что там! Он первый месяц сам видел в нем забулдыгу, пока тот не нашел подход к старику Вару.
А нянька! То-то она на него, как на червя смотрела. Ибо лишь червь в силу слепоты не ведает, что творится в его доме.
Он хотел тряхнуть Талье. Заорать. Отхлестать по розовым щечкам. Но… в следующем месяце последний прием зелья. Глава Гроц лично выдает ему бутылочку с заветным зельем, пробуждающим дракона. Еще месяц прежде чем он решится укротить жену.
Возможно, он полетит. Поднимется на хрупких пока крыльях в небо, сможет удержаться в синеве свыше жалких пяти минут.
— Нянька всю жизнь при нашей семье, — сказал он тише, чем рассчитывал. — Она меня выкормила, потом моих детей. Она останется в доме.
Талье с неудовольствием вскочила с кровати, откинув за спину блестящую волну волос:
— И что? — спросила раздраженно. — Твои оболтусы уже давно выросли из детских штанишек. Им уже не нянька нужна, а хорошая порка. И что теперь, всю жизнь держать при доме няньку, просто потому что она попы твоей малышне когда-то мыла? Берн, очнись! Пусть идет на все четыре стороны. Мир большой. Ты не обязан её содержать.
— Она останется при доме, — мягко прервал ее Берн.
Талье осеклась.
Она обладала одним несомненным преимуществом. Всегда чувствовала грань, за которой начиналась бездна. Вот и сейчас ощутила невидимую сталь в его упреке и.… отступила.
