Раньше Фелиция вскрикнула бы от радости, неожиданно увидев брата, но после скандала с Вандой ее уже ничего не могло поразить. Она не удивилась бы, если бы Мариша сделала то же самое, что Ванда, или если бы Владзя вдруг пошел по стопам отца, или если бы узнала, что Марьян ей изменяет. Она спокойно и грустно смотрела на Люциана.
— Значит, жив.
— Жив. Только не думай, что я опять тут поселиться собираюсь. Попрощаться пришел.
— Уезжаешь?
— Да, в Америку.
— Марьяну не попадись на глаза. А то как бы он какой-нибудь глупости не сделал.
— Какой глупости? Пусть попробует! Я вооружен. Если меня кто-нибудь хоть пальцем тронет, сразу пулю в лоб.
Фелиции стало страшно.
— Не лезь к нему! Он вспыльчивый, но добрый и зла тебе не желает. Он тебя любит, как брата. К тому же он тебя старше.
— Подумаешь! Насколько он старше? И никто меня не любит. Я всех ненавижу, и все меня ненавидят. Я загнанный зверь. Бежать надо из этой проклятой Польши. Меня убить хотят!
Фелиция почувствовала слабость во всем теле. Казалось, ее покидают последние силы.
— Кто хочет тебя убить? Ты сам себе злейший враг.
— Хватит с меня этих бабьих разговоров! Я не за тем пришел, чтоб ты мне мораль читала. Мне деньги нужны.
— Что ж, спасибо за откровенность.
— Сколько сможешь дать?
— Всё, что у меня есть. Но не больше, у Марьяна просить не могу. А сколько тебе надо?
— Пятьсот рублей.
— Я тебе свой жемчуг отдам. Заложишь. Он больше стоит.
— Насколько больше?
— Раз в двадцать.
— Хорошо. Расписку тебе принесу. Или сама заложи, если хочешь. А Ванда где?
— Зачем она тебе? Мало зла ей причинил?
— Скажи, где она!
— В больнице какой-то. На сестру милосердия учится.
— В какой больнице?
— Не знаю. Что тебе от нее надо? Оставь ее в покое. Все равно ведь уезжаешь. Достаточно всем нам бед наделал.
— Каких бед? Сидишь тут, в тепле, в добре, а я скрываться должен. Ты на пуховых перинах лежала, когда я с кацапами воевал, в лесу траву ел с голоду. Я бы тоже мог на богатой жениться и в карете разъезжать, если бы согласился москалям служить, как те чертовы предатели.
— К чему этот разговор? Сейчас Польша переживает плохие времена, но Бог нам поможет.
— Какой еще Бог? Бога нет, мы бы сами себе помогли, если бы не были народом вшей, крыс и клопов. Не хочу больше быть поляком, слышишь? Хочу уехать в Америку и забыть эту вонючую страну. Там есть право на свободу мысли. Осточертела эта жизнь, эта ложь, эти сказочки про Христа и Богоматерь и прочее дерьмо. Мария была просто шлюха, Иисус — незаконный сын еврейского плотника. Вот это правда!
Фелиция не пошевелилась.
— Что с тобой? Что тебя гнетет?
Люциан поморщился.
— Да всё. Что за собачья жизнь? Рождаемся во грехе, мучаемся несколько лет, и на корм червям. Тошно мне! Зачем я этих чертовых детей породил? Тоже ведь сдохнут. Маришу кто-нибудь совратит рано или поздно, во Владзе есть какая-то жестокость. Никого не люблю, только тебя немного. Но ты уже старая. Лет на семьдесят выглядишь. Нездорова, может?
— А тебе не все равно?
— Мне-то все равно. Просто вошел, и показалось, что мать увидел. Сколько тебе лет? Ладно, Фелиция, мне пора! — спохватился Люциан.
— Хорошо, не буду задерживать.
— Все сразу навалилось: и есть нечего, и денег ни гроша, еще и заболел.
Фелиция вздрогнула.
— Что с тобой?
— Не важно.
— Что-то серьезное или так?
Он криво улыбнулся. Один глаз у него был заметно больше другого. Люциан стоял перед ней бледный, как снег за окном, в бородке проседь, над высоким лбом залысины, на губах будто пьяная ухмылка. Фелиция заметила в нем то, что может увидеть только старшая сестра: было в Люциане сходство и с отцом, и с матерью, но остались и собственные детские черты, знакомые ей с тех давних лет, когда она играла с ним в родительском поместье. Казалось, он хочет сказать что-то смешное, но не решается.
— Это против правил хорошего тона, — начал он наконец, — но у меня…
И он назвал венерическую болезнь.
— Это лечится.
— Да, я знаю.
Фелиция закрыла лицо ладонями. Люциан подошел к окну. Она опустила руки и посмотрела на него. Со спины он выглядел гораздо старше. Одно плечо ниже другого, волосы на затылке взлохмачены, ноги в высоких сапогах нетвердо стоят на полу. Вдруг Фелиция почувствовала, что к ней возвращаются силы. Она встала и подошла к нему.
— Не ходи в этой куртке, надень что-нибудь другое. Простудишься.
Люциан не ответил.
— Люциан, еще не поздно!
Он быстро обернулся.
— Ладно, давай жемчуг!
— Сейчас дам, он твой. Тебе врач нужен.
— Какой еще врач? Ты про своего паршивого мужа? Для меня все кончено.
— Но почему, почему?
— Просто так. Отстань.
Он резко опустил руку в карман брюк. Фелиция догадалась, что у него там револьвер. Люциан смотрел на нее, одновременно как маньяк и как ребенок, у которого только что появилась новая игрушка. «Вдруг правда выстрелит, — подумала Фелиция. — Наверно, то был мой гроб…» Но страха она не почувствовала, напротив, ей даже стало смешно. Значит, вот как выглядят убийцы и совратители. Мальчишка, глупый мальчишка! Ребенок с револьвером… Вспомнились слова Евангелия: «Не ведают, что творят…» Она потянула его за рукав.
— Вынь руку из кармана!
