Не доезжая Вилянова увидели у дороги ресторан с заиндевелой вывеской. Кучер остановил сани и помог господам выйти. Тяжелая дверь распахнулась, выпустив клуб пара. Клара вошла в зал с каменным полом, посыпанным опилками. На стенах — чучела птиц, рогатые оленьи и клыкастые кабаньи головы. Пахло пивом, вином и жареным мясом. Из другого зала доносилось пение и мужские голоса. Клара оробела, ей показалось, что она попала в разбойничье логово, но тут же, улыбаясь, подскочил метрдотель в элегантном фраке. Все уже было заказано: столик, обед, водка и вино. Официанты принесли тарелки, бутылки и бокалы, икру высшего сорта, куропаток, зайчатину и свежайшие пирожные, предложили раков. Миркин жевал, пил, вытирал губы салфеткой, со знанием дела обсуждал каждое блюдо и не забывал подливать Кларе вина. Казалось, он никогда не утолит голода. Он потел, сопел и чавкал. Клара отвернулась. Она видела в нем себя как в зеркале. Миркин так же, как она, жаждал наслаждений, пока не поздно хватал все, что можно.
— Клара Даниловна, я наверху комнату снял, отдохнуть после обеда…
— Борис Давыдович, — сказала Клара на родном языке, — вы бы хоть меня сначала спросили.
В маршиновских молельнях парни перешептывались, что стиктинские, хасиды реб Шимена одержали победу: сын ребе Цудекл пошел по неверному пути, снял еврейский кафтан и надел короткую одежду. У реб Йойхенена все хуже со здоровьем. Он редко выходит молиться в синагогу, во время молитвы лишь открывают дверь в его комнату. Варшавские профессора говорят, что ребе должен переселиться в Отвоцк, а еще лучше уехать куда-нибудь в горы, велят ему есть побольше жирного. Но ребе и постного-то почти не ест. За всю неделю — несколько стаканов молока с яичным коржом, в субботу — глоток вина, краюшку халы, кусочек рыбы, чуток мяса. Похудел, кожа да кости. Лицо белое как мел, борода и пейсы совсем поседели. Только глаза блестят по-прежнему. Реб Йойхенен изучает каббалу: «Зогар», «Тикуней зогар»[128], «Сейфер Разиэл», «Пардес»[129], «Эц хаим»[130], «Мишнас хсидим». Целый день в талесе и филактериях сидит над книгами. К жене совсем не прикасается, не приходит к ней в спальню даже в пятницу вечером. Староста Мендл рассказывал о ребе нечто совсем невероятное. Реб Йойхенен почти перестал посещать место, куда царь пешком ходит. Когда он молится или изучает Тору, от него пышет жаром. Однажды ребе встал читать «Шмойне эсре», а Мендл прикоснулся к сиденью его стула, так чуть руку не обжег. Мендл клялся бородой и пейсами, что в темноте лицо ребе сияет мягким светом. Спит он не больше двух часов в сутки и во сне шевелит губами. Как-то Мендл подошел к спящему ребе и услышал, что тот говорит на арамейском. Праведные евреи, которые ни за что не будут преувеличивать, рассказывали, что видели своими глазами, как ребе творит чудеса. Когда он собирается что-то написать, перо (ребе пользовался только гусиными перьями) притягивается к его руке, как магнит. Когда он читает, книжные страницы переворачиваются сами собой. Все, кто заходил к ребе в комнату, твердили одно: от его тела пахнет цедратом, миртом и гвоздикой — ароматами райского сада. Хасиды, привозившие записки со своими просьбами, выходили от ребе бледные от изумления: упомянуто имя ребенка, но не сказано, что он болен, а ребе желает ему выздоровления. И на другой день отец получает из дома телеграмму, что сыну гораздо лучше. Едва ребе пожелал здоровья, как больной пошел на поправку. Или отец жалуется, что сын страдает в армейской казарме: отказывается есть трефное, терпит унижения от старших по званию. Ребе пожимает плечами: «Какая казарма? Его давно там нет». Хасид удивляется. Как же так? Ведь он недавно получил от солдата письмо. А через пару дней узнаёт, что сын бежал из полка и благополучно пересек границу. Или еще случай. Мальчик начал слепнуть. Родители приезжают в Маршинов, плачут. Профессора не смогли помочь, а ребе выслушал, вздохнул и велел промывать глаза чаем. Недели не прошло, как зрение вернулось. Чудо за чудом, одно больше другого.
