Провалившись в очередной сон, Глафира вдруг увидела призрака. Бесплотный, он проходил сквозь запертую дверь ее комнаты, наклонялся над кроватью, протягивал руку, чтобы коснуться ее лба. Она даже почувствовала прикосновение чего-то легкого к своей голове, проснулась, резко села в постели, тяжело дыша. Пижамная футболка была насквозь мокрой от пота. Теперь Глафире было не холодно, а нестерпимо жарко.
Схватив с тумбочки телефон, она влезла в интернет. Через мгновение она читала признаки того, что по соседству с вами находятся призраки. Резкая смена температуры вокруг, когда становится то холодно, то жарко, странные звуки и запахи, легкие прикосновения, непонятные сны – все это указывало на то, что живущие в доме привидения пытаются выйти с ней на связь. Что-то сказать? О чем-то предупредить?
«Привидений не существует, – шепотом уговаривала себя Глафира. – Я взрослый образованный человек, который не может верить в подобную чушь. Я не восемнадцатилетняя девочка Еленка. Я состоявшаяся в жизни писательница, которая никогда не впадает в мистику. Все происходящее имеет логическое объяснение, и то, что я его не вижу, не означает, что его нет».
Уснула она под самое утро, когда на смену ночной тьме пришел рассвет, прогнавший ночных монстров. Вставшее солнце светило в окно, обещая еще один чудный теплый летний день. Уснула безмятежно и проснулась от резкого стука в дверь и расстроенного голоса Клавдии, просящей срочно одеться и спуститься вниз, в кухню. Глафира хотела узнать, который час, но часы с виноградом и ангелочками почему-то не стояли на столе. Видимо, их забрал тот, кто подкинул куриную голову. Впрочем, это сейчас казалось совсем неважным.
Инессу Леонардовну убили ночью. Ее тело в озере нашла Таисия, бледная и молчаливая, стоящая сейчас у кухонного окна, обхватив длинными пальцами чашку с кофе. Ее отец, находящийся в крайней степени раздражения, разговаривал со всеми срывающимся голосом, отдавая короткие команды. Видимо, по привычке за все отвечать, решил, что он главный и до приезда вызванной им же полиции должен провести свое собственное расследование. Зачем? Почему?
То ли от стресса, то ли просто оттого, что она не выспалась, Глафира смотрела на все происходящее словно со стороны. Она была одновременно здесь и не здесь, отстраненно собирая и складывая внутрь черепа информацию о происходящем. У Таси из комнаты пропала скрипка Страдивари, а у ее отца какое-то суперценное ружье. Ах да, у нее из комнаты исчезли тоже явно дорогие часы, и она сказала об этом, потому что информация могла оказаться важной. Сказала и тут же чуть не угодила в подозреваемые.
Глеб Ермолаев вцепился в нее клещами, выпытывая, почему она не заметила этого сразу. Пришлось рассказать про куриную голову, хотя накануне Глафира дала себе слово, что никому про это не скажет, чтобы избежать дополнительных насмешек. Повариха Клавдия и так ей не верила. Ермолаев же, похоже, поверил, а потом щелк-щелк и вычислил корень всех Глафириных бед. Она так и не поняла, как именно ему это удалось.
– Вы ничего не хотите нам рассказать? – спросил он у Натальи, и та вдруг заалела маковым цветом, просто вспыхнула от корней волос до шеи, словно ее поймали на чем-то совсем постыдном. Хотя так оно и было.
– Нет, не хочу, – пробормотала она, – но вы ведь все равно вынудите.
– Лучше я, чем полиция, – сообщил Ермолаев. – Наташа, вы же понимаете, произошло убийство, и нам проще разобраться с покушением на Глафиру самим, чем рассказывать полиции еще и о нем. У меня в комнате спрятана ножовка, которой вы подпиливали металл на крыше. Я думаю, что на ней остались отпечатки ваших пальцев. А еще у вас очень характерные ссадины на руке. Вы не очень умеете пользоваться ножовкой, она соскочила и попала вам по пальцам. Так?
Глафира смотрела во все глаза. Ножовка? Ссадины? Покушение?
– Я не хотела вас убивать, – устало проговорила Наталья, обращаясь к ней. – Правда. Только попугать собиралась. Мне хотелось, чтобы вы боялись и мучились от страха так, как приходится мучиться мне.
– Вы думаете, в моей жизни недостаточно мучений? – спросила Глафира. Комок в горле мешал ей говорить. И дышать мешал тоже. Никогда до этого она почему-то не думала о Валериной жене как о живом человеке, который может знать об изменах мужа и страдать из-за этого. – Поверьте, я никому бы не пожелала того, с чем живу.
– То есть я еще должна вас и пожалеть? – лицо Натальи исказила гримаса боли. – Вас, женщину, которая отняла у меня мужа.
Глафира-женщина понимала, что они с Натальей сейчас на двоих разыгрывают целый спектакль на глазах у семейства Резановых. Спектакль был пошлый и неуместный, когда в трехстах метрах от их импровизированной сцены в воде лежало тело Инессы Леонардовны. Глафира-писательница подмечала малейшие тонкости вырывающихся сейчас наружу эмоций, чтобы потом использовать их в каком-нибудь из своих романов. Именно живые эмоции придавали ее книгам достоверность.
