Он знал зачем. Митчем обладает информацией о его матери и Нике. Если бы Митчем хотел, он мог дать Заку ответы на все вопросы, из-за которых он не спал по ночам и бродил по залам.
– Мне кажется забавным, что в то время, как большинство людей просто хотят, чтобы их семьям доставало еды, а некоторые просто хотят иметь семью, вы с Вайолет непрерывно стонете о своем якобы неблагополучии и о том, как ваши богатые родственники
– Не нужно было говорить, будто Мюриэль жива, – упрекнул его Зак; он назвал ее по имени, чтобы голос не споткнулся на слове «мама», и тем не менее голос зацепился за слово «жива», как цепляются мозолистые пальцы за узелки ткани. – Это было непомерно жестоко даже для тебя.
Какое-то мгновение Митчем обдумывал его слова. Он повернул свой планшет экраном к Заку.
– Мне есть что показать тебе, – повторил он серьезно.
Несмотря на то что он слишком хорошо знал дядю, Зак не смог сдержать любопытства. Он немного наклонился, когда Митчем тронул дисплей.
– Пожалуйста, постарайся сохранять спокойствие, – предупредил его дядя.
Он выбрал видео и запустил воспроизведение.
Комнату наполнил голос, который Зак узнал бы где угодно. Голос, который определял его мечты и его кошмары.
Он узнал ее голос, прежде чем ее лицо.
Лицо его матери.
Ее слова поначалу звучали неуверенно, затем речь становилась все громче.
– Привет, это Мюриэль. Я в порядке и чувствую себя хорошо… я имею в виду, по большей части… Но я скучаю по Заку. Если бы я могла, я сказала бы ему, что люблю его и что со мной все нормально. Я бы сказала ему: мне жаль, что я так долго отсутствовала, но это было к лучшему.
– Какое сегодня число? – спросил мягкий безликий голос.
Мюриэль колебалась, прежде чем ответить. Когда она назвала мужчине дату, что-то словно взорвалось у Зака в голове. Его сердце екнуло в груди.
– Спасибо. Какой твой любимый цвет и почему? – спросил другой канцелярский голос. Кто-то расспрашивал ее. Кто-то интервьюировал его мать.
– Зеленый, – грустно отвечала Мюриэль, глядя в камеру, – как глаза моего сына.
Видео стало черным. Невозможно, это было невозможно, уверял себя Зак. Должно быть, органы чувств обманывают его.
Как она могла быть живой? Он оплакивал ее. Он похоронил с ней свое сердце и с тех пор обходился без него. Он носил в себе ее смерть в течение последних десяти лет.
Зак поднялся со стула. Он попятился и оступился.
– Это трюк, – выдохнул он.
Время прекратило свой ход, поскольку Зак снова оказался в подвешенном состоянии. Он падал в никуда.
Невозможно. Невозможно. Невозможно.
Он свел брови так сильно, что в голове что-то пульсировало, по левой стороне лица текла слеза.
Митчем закрыл планшет.
– Ты неправильно рассуждаешь, – возразил он. – Это не трюк.
У Зака потемнело в глазах. Он все пятился, спотыкаясь. Он едва держался на ногах, но, повернувшись, побежал. Зак едва успел добраться до ванной внизу, и его начало рвать.
«Невозможно», это слово застряло у него в горле.
Его рвало снова, и снова, и снова. Ему сводило конвульсиями конечности, грудь содрогалась. Он прикрыл рот рукой, посмотрел вниз, моргая, сквозь слезы. Он снова сломлен.
Слово лежало на холодном мраморе.
После посещения Элоизы все долго молчали. Наверное, каждый по-своему перерабатывал в голове впечатление. За исключением Чеда, который ничего не обрабатывал, а только добавлял газу, ускоряясь, и яростно подпевал Зимнему концерту Вивальди, беспощадно гремевшему из стереосистемы.
Они оставили позади границу Вентуры и направились на север через города-сателлиты. Эти придорожные местечки, переполненные наркотиками, усеяли Калифорнию, как зараза, соединяя друг с другом большие, более приятные места, как зараженные вены, ведущие к жизненно важным органам. Именно в одном из таких городков они остановились на заправке.
– Каждый из вас получает лимит на расходы в пять долларов, что включает в себя ужин! – рявкнул Чед.
Ника заметила, как среднеамериканская пара пришвартовалась к ближайшей к ним колонке и наблюдала за ними, от любопытства разинув рты, набитые чипсами «Принглс». На бампере их полноприводного джипа красовался стикер «Труби за Канзас».
Чед хмыкнул, бросив взгляд на них, и они быстро переключили внимание на колонку.
«Мы должны производить впечатление очень странной семьи, – подумала Ника, – высокий, грязный байкер, его четверо детей-подростков и лимит в пять долларов на нос, чтобы поужинать на заправке».
Через несколько секунд Ника поняла, что чувство голода одержало победу над ее гордостью и желанием ничего не брать у мерзкого типа, поэтому она получила свои мятые пять баксов. Ребята направились на станцию.
