– Как хотите… Это все равно… Ты ничего не понимаешь, вы ничего не понимаете, – она говорила медленно и спокойно и смотрела при этом не на Митника, а куда-то вниз, на носки собственных туфель. – Вы все одинаковые, и дядя Федя, и вы, или ты, – как угодно. Вы все здешние.
А я стала чужая. Понимаете? Я… ненавижу… эту страну… Не-на-ви-жу.
И тут же, повернувшись лицом к Митнику, без малейшей паузы заговорила быстро и отчаянно:
– Если бы вы… Если бы ты знал, что мы все – отец, мать, я – пережили с этим гнилым домишкой. Нас перестали за людей считать. Нас чуть вообще не похоронили. Когда я из Питера приехала, меня в Прыже поймали на улице, запихнули в машину и сказали, что изнасилуют впятером и убьют, если продадим дом узбекам. Никакие они не националисты. Понимаешь? Просто бандиты. Хотели держать в своих руках ресторанное дело на трассе… Уже потом, когда дом продали, они нашли отца в Питере и в подъезде избили до полусмерти… А тут еще наш великий, наш любимый дядя Федя со своими принципами… Я тогда ушла от мужа, развелась, и нам просто жить было негде. Понимаешь, без этих жалких денег мы даже на окраине, даже в Колпине комнату не могли купить… Нет, отец до сих пор не может ему простить. Вот и на сорок дней не поехал, хотя тетя Галя и меня, и его звала – она-то женским сердцем все понимает…
– Ты когда приехала? – спросил он.
– Позавчера вечером, с автобусом. Вчера целый день готовили с музейными девочками.
– А какое это завещание Федор оставил?
– О, Господи, еще и это завещание… Это я его нашла – только вчера, в ящике письменного стола. Прочитала – и хотела даже выкинуть. Но подумала, что вы бы не одобрили… В общем, он написал год назад… Все книги, все картинки Галя должна отдать в музей. Дом продать. И с этими деньгами пойти в дом престарелых: там, видите ли, за ней будут ухаживать… Скажите, он был в своем уме, когда писал?
Митник рассмеялся.
– Милая девочка, Лера-Щучка. Твой дядя Федор мог написать в завещании все что угодно. Потому что был совершенно уверен, что никогда не умрет. Он просто не мог вообразить, что люди – Галя,
Жорик, ты, я – могут жить и будут жить, когда его не станет. Он из тех, кому и жену, и коня, и сбрую следовало положить в могилу.
– И музей, – сказала она.
– И музей, – согласился Митник. – Пошли-ка в дом, чай пить…
Чай пили на кухне впятером. Говорили тихо – больше о том, как теперь прибрать в доме и как Лера должна помочь. Галя плакала и благодарила: если бы не Лера, она бы не справилась. И Митник, глядя на Лерку и вспоминая тот заснеженный сад, думал, что хорошо было бы затащить ее наверх, в кабинет… но, пожалуй, это уж будет слишком…
– Милая Галя, – сказал он, – завтра утром я уеду еще затемно. Ты, пожалуйста, знай, что я у тебя есть. И я постараюсь почаще приезжать к тебе, а если что-то нужно срочно, ты мои телефоны знаешь. Вот и
Жорик, если ты его с каким делом пошлешь, он всегда легко меня найдет.
По-прежнему мрачный Жорик молча кивнул.
– И вот еще что, – сказал Митник, – там, в кабинете на полке энциклопедия Брокгауза и Ефрона. Она стоит хороших денег. Если соберешься продать, скажи, и я найду тебе покупателя подороже.
– Спасибо, Толя, – Галя сдерживалась, чтобы снова не заплакать, и поэтому говорила совсем тихо. – Этого “Брокгауза” Федя ведь Ванюше подарил – на шестнадцатилетие. Он у нас мечтал быть энциклопедистом, все знать. Брал иногда том наугад и читал. Все равно про что. А теперь это у меня память по нему. И я иногда открываю наугад и читаю
– и как будто его голос слышу, как будто он мне рассказывает. В последний раз про горную страну Гиндукуш… Еще до того, как Федя уехал… Пусть уж всегда со мной будет… Я вот буду сидеть тут одна и слушать, как он мне читает…
Вдруг Митник понял, что его тревожит: он ведь проснулся оттого, что по крыше шумит дождь! Осознав это, он вскочил и стал быстро одеваться. Посмотрел на часы: половина пятого. Если дождь идет всю ночь, – полный привет, ему на своей “тойоте” отсюда не выбраться…
Так или иначе, теперь дорога каждая минута…