И только когда я самая первая сорвалась убирать со стола, чему бабушка очень умилялась, мама шепнула мне догнав на кухне:
– Ты точно хочешь за него замуж? Семья тут совсем не простая.
То, что не простая, я знала…
– За него хочу, за его семью нет, – простонала, тихо загружая посуду в машинку.
– Так не получится.
Вечером было чуточку проще. Может чудо-вино помогло, может быть, все друг к другу привыкли, но стало теплее что-ли. Расслабился и Игнат. Поза, разговор, тембр. А я вот всё никак. Мне почему-то всё время казалось, что Аглая прожигает во мне дыру и была бы возможность, утопила как котёнка. Она может. Уверена, её раздражает, в общем и целом, моё присутствие на этой земле.
– Это была попытка связать не связуемое?
Обнимаю Игната со спины. Он курить вышел, я следом пошла.
Ночь уже, мы в разных комнатах, потому что бабушка как заявит:
– Никакого разврата в моём доме до свадьбы.
Мать Игната промолчала. Даже глаза не сузила ехидно, а я ждала. Ноль реакции. Мамы, слава богу, не было рядом, она вышла из комнаты, видимо жених звонил…
– Почему не связуемое? Всё вроде бы хорошо прошло?
Перетягивает к себе в объятия, закутываюсь тут же в его ветровку, запускаю пальцы под майку. Горячий как печка.
– Поэтому тебя самого отпустило только вечером?
Смеётся хрипло. Разгадала, да.
– Всё то она подметила.
Жмусь сильнее. Игнат запахивает нас сильнее и прижимает к спине ладонь.
– Волнительно было, вот и всё.
– Ну, врёшь же… – тяну, прикусывая шею.
– Ни капли.
Пальцы сами собой по косым мышцам живота проходят. Мы весь день вместе, а так и не обнимались нормально. Сейчас, когда по громогласному:
– Всем отбой.
Народ посмеялся и по комнатам побрел, мы остались одни. Или почти одни. Там в доме, так много людей, что это кажется нереальным.
Сверчки поют, лужайка красиво освещена, собаки где-то лают, красота. Обнимаю и наслаждаюсь. Тут хорошо. Особенно в относительной тишине. Так сильно стрессанула, что глоток свежего воздуха и тишина на меня странно действуют.
Игнат выдыхает струйку дыма в небо и откидывает окурок, попадая точно в небольшую урну.
Жмёмся друг к другу, мы в тени стоим, тут не видно ничего. И конечно не упускает возможности нагло проехаться ручищами по всей спине, чтобы сжать задницу. Смачно так. Притискивает за бёдра к себе. А там, как бы, стояк каменный. Следом шёпот сексуальный с хрипотцой в ухо:
– Хочу тебя.
У меня горит низ живота, трусь всем телом, заигрываю, дышу тяжело сама. Нас вынесло. И понесёт ещё дальше.
– Мы чинить разврат не можем, – подкалываю.
– А пиздец как хочется. Особенно когда нельзя, – губами о губы трётся.
– Да…
Целует. Очень остро, на грани ласкаемся. Горим, хоть огнетушитель в руки бери. Мои руки сами собой под майку залезли, под резинку штанов. Везде облапала. Откуда столько безбашенности, чёрт знает. Вино похоже. Два глотка, а как ведёт.
– Идём наверх, иначе тут трахнемся.
– Нельзя, – стону тихо. Я уже на всё готова и трахаться и не только трахаться. Как угодно уже! Завесились не на шутку.
– Блять… – оглядывается по сторонам. Глаза огромные, там похотью заволокло, мои, наверное, тоже такие.
Расстёгивается, выпуская меня и за руку тянет. Тихо смеюсь, прикрывая рот рукой, в баню меня тащит. Спасибо за экскурсию днём. Я не совсем слепой котёнок.
– Ты просто растаптываешь мою честь.
Мычит что-то в шею не соглашаясь, а мне уже и не важно. Горячие дорожки поцелуев на шее не дают думать. Его рот – это особый вид пытки. И то, как пахнет от него. Какое-то оружие массового поражения.
Занимаемся сексом жадно, полностью отдаваясь процессу и стараясь сильно не стонать. Он размашисто вколачивается, усадив меня на настил, а меня только и хватает, что тихо шептать:
– Ещё… ещё…
Он и даёт ещё. Дышит прерывисто, весь мокрый, сконцентрированный на моём удовольствии. Делает это для меня, хочет, чтобы я рассыпалась, что-то немного умерла. Совсем не эгоист. За это ценю его ещё больше.
Почти до боли сдавливает бёдра.
Спусковой крючок опускается, когда я говорю:
– Можно в меня.
Смотрит ошалевшим взглядом и добивает нас. Кончает. Вгрызается в губы, глубоко во мне замирает и пульсирует изливаясь. Мой стон слетает сам собой. Целует, а я улыбаюсь. Такая же шальная.
Благодарно зацеловывает лицо, шею, грудь. Подставляюсь охотно. Это приятно. И в голове пьяненький туман, всё-таки хорошее у его деда вино, явно нацеленное на что-то такое. Слава богу месячные вот – вот на днях, так что можно немного безрассудства. Мы разнервничались сегодня, вот так снимаем сейчас.
А ещё я не знала, что про секс нужно говорить. То есть буквально. Раньше мне казалось, что всё должно быть как в кино, где он вошёл и уже оргазм. Думала, что это со мной что-то ни то. Оказывается, об этом говорят, пробуют, подстраиваются друг под друга. Секс – это язык, на нём нужно говорить. Он научил говорить, не стесняться, не зажиматься, быть честной в этом вопросе.
Оказывается, с этим умением не рожаются и ни каждый может понять, что надо конкретно этой девушке. Я когда поняла – обалдела.
Господи… Это оказалось тоже очень важным.
– Спасибо тебе.
– Ммм… я знал, что оргазм развяжет тебе язык, – хрипло смеётся.
