– Лизи, каждый из нас делает свой выбор. Твой выбор – поверить мне и вернуться в нормальную жизнь, или собрать свои вещи и завтра уехать с мамой домой. В любом случае я не буду осуждать тебя, принуждать. Ты должна решить сама. Но если там, дома тебе снова станет плохо, я уже не стану помогать тебе, потому что это будет твой выбор. Ты сама выберешь болезнь, если сейчас не послушаешься меня. Подумай, у тебя есть время до завтра. Если решишь остаться, то лучше позвони матери и скажи, чтобы она не приезжала. – После этого он резко поднялся с кровати и вышел. Лизи подтянула коленки к груди и горько заплакала.
***
– Привет, Роберт! – громко сказал Дарси, заходя в комнату новенького.
– Здрасьте, – вяло ответил Роберт, даже через год это имя все еще казалось ему чужим, как и вся остальная жизнь. Он часто размышлял о своем прошлом, о том, что у него теперь есть целый год прошлого, но весь этот год пронизан лишь одним – желанием вспомнить. Он не жил, он вспоминал, а от этого даже целый год нельзя было назвать полноценным прошлым – ни событий, ни чувств, только страх никогда ничего не вспомнить, отчужденность, чужой дом, чужие люди вокруг, люди, которые обижаются на твою холодность и раздражительность. Главное, что он потерял – это эмоции, он почти не радовался, не злился, он стал как деревянный.
– Давай-ка, Роберт знакомится ближе. Хочу услышать твою версию произошедшего и происходящего.
Дарси был очень воодушевлен, так как понимал, что парень так же безнадежно смотрит на свое положение, как и Лизи в день своего приезда в клинику. Следовательно, без всяких затруднений подпишется на трансплантацию, что для самого Дарси будет означать началом нового этапа в его исследованиях, а парню, возможно, даст шанс восстановить память. По-крайней мере, раз уж год лечения ничего не дал, можно попробовать и инновационные методы, пусть это и будет больше смахивать на эксперимент.
– С какого момента начать? – все так же вяло спросил Роберт и поднял на Дарси пустые глаза. Вся его внешность была как белый лист, на самом деле он осознанно или нет, но старался стереть все яркие проявления его природных данных. После аварии, в результате которой Роберт потерял память, он сбривал свои волосы, не желая быть похожим на того, кем был до, кого не помнил, глядя на фотографии.
– Начни с того, что было до аварии.
–Вы смеётесь? Если бы я помнил то, что было до аварии, то не сидел бы тут перед Вами! Я не помню ничего, исключая последний год. Я помню только, как открыл глаза на больничной койке, рядом сидела женщина, которая оказалась моей матерью. Но я не помню ровным счетом ничего из моей жизни. Даже имя стало чужим, – сперва Роберт говорил чуть возбужденно, нервно, а потом опять вернулся в апатичное настроение.
– Роберт, надо сказать, что с одной стороны все весьма…– Дарси запнулся, подбирая слова.
– Плохо, все весьма плохо, док! Не щадите меня, я не кисейная барышня.
Дарси усмехнулся. – Нет, Роб, не так. Не плохо, а скорее странно. Наверное, врачи, которые смотрели тебя до меня, должны были сказать тебе, что при травматической амнезии в меньшей степени страдает память на события, произошедшие до начала заболевания. К тому же лучше вспоминаются события, более отдаленные по времени, нежели те, что происходили не так давно. Например, первыми должны всплыть события, скажем из детства, юношества, а потом уже те события, которые происходили в течение месяца перед травмой. Но главное и самое интересное в твоем случае то, что информация, касающаяся самоидентификации особенно устойчива к амнестическим процессам. Так, например, больные даже с очень грубой амнезией вспоминают свое имя. А ты, как я понял, до сих пор не можешь до конца свыкнуться, что ты Роберт Паттон.
– Да, имя до сих пор чужое. Я уже много раз думал, что может это и не я вовсе, может меня пытаются обмануть, может им всем что-то от меня надо, но нет. Вроде бы все сходится…
– …Да, я продолжу. Кроме того, когда амнезия такая глубокая как у тебя, очень вероятностны и последующие провалы в памяти. Скажи, ты можешь подметить, есть ли провалы в событиях, которые происходили с тобой за последний год?
– Знаете ли, последний год, весь год, каждый его день был сплошным днем сурка. Поэтому вполне возможно, что мой мозг продолжает атрофироваться, а я уже просто этого не замечаю. Да я и не стараюсь что-либо запомнить, я весь день напряжен, от того, что пытаюсь хоть что-то вспомнить. Но ничего – пустота.
– Я уверен, Роберт, что ты бы заметил это, или твои близкие бы это заметили. Так что это хорошо, память все-таки свою функцию выполняет, а значит не все потеряно.
