- Так даже лучше, - черное одеяние сползло с лица, и лицо это оказалось обыкновенным, чересчур костистым, пожалуй, кривоватым слегка. – Твоя кровь тоже неплоха…
Жрец стряхнул темные капли в котел.
И мир задрожал.
А потом… потом что-то изменилось.
Взвыла стая, окончательно проламывая тонкую грань между мирами. И бледный туман, который обыкновенно развеивался, вдруг пополз из дыры, норовя заполонить всю-то долинку. Норвуд вскочил. Заголосила старуха. Сзади раздался чей-то хрип. И запах крови сделался тяжелым.
Сладким.
Рот наполнился слюной, а туман… туман спешил подобраться к котлу, заглянуть в него и, напитавшись темною силой, подняться к самым небесам.
- Убей… - Вышнята еще жил. Стоял, опираясь рукой на землю, силясь подняться, захлебываясь собственной кровью. – Убей его… всех их… не дай им… отец… ошибся…
Из тумана выступила тень, в которой ныне не осталось ничего человеческого, и мелькнула рука, вгоняя нож в спину княжича.
- Твоя жертва принята, - сказал жрец и оскалился.
Норвуд оскалился в ответ, уже понимая, что опоздал.
Но это не значит, что он позволит твари вот так… в волчьем теле есть свои преимущества. И клинок скользнул по шкуре, а клыки вцепились в белое мягкое горло.
Кровь твари была горькой.
А смех… пускай себе смеется. Перед смертью можно.
Глава 58 Где запоздало исполняются некоторые детские мечты
Порядочного человека можно легко узнать по тому, как неуклюже он делает подлости.
Из наставлений боярина Вертюхова старшему сыну.
Мишанька успел догнать батюшку. С трудом. Все ж бегать во всех этих юбках – дело неудобственное. И ладно-то хоть наряд сподобили более-менее свободный надеть, в ведьминых платьях он бы и того не сумел.
- Надо… срочно…
- Некогда, - Гурцеев взмахнул рукой, а после отряхнулся, скидывая тежелую шубу, как есть, на грязные камни.
И шапка за нею последовала.
А вот посох свой батюшка не отпустил, повел кругом, и воздух затрещал от силы, которая того и гляди прорвется.
- Им мертвую воду подсунули! – рявкнул Мишанька, понимая, что еще немного и батюшка уйдет.
Опять.
Всегда-то у него находились дела преважные, тогда как собственные Мишанькины представлялись ему пустыми, времени и внимания не требующими.
- Что?
- Мертвую воду, - Мишанька с раздражением отбросил косу за спину. – Подсунули. Соколовой. Полагаю и Медведевой. И прочим из тех, что порододовитей. Ну, ты понял.
На родовитости споткнулся.
Батюшка сдвинул брови, но хотя бы слушает.
- Вот, - Мишанька протянул флакон, обернутый кружевным платочком Аглаи. – Мне Соколова выдала. Её матушке жрец, который… камень зажигал алтарный присоветовал. Сказал, чтобы выпила, тогда станет краше прежнего. Хотя там уже краше некуда.
- И остальным…
- Я не проверял. Не успел. Собирался, но к царице позвали… что тут происходит?!
- Смута.
- Это я уже понял, - Мишанька тряхнул головой, и треклятая коса со спины соскользнула. Неймется ей. – Девицы выпьют… думаю, перед пиром, там точно царевич будет. И каждая решит, что он в неё влюбится. А дальше… что дальше? Помрут? Или станут страшны?
Мысли скакали, что кони в загоне.
- Или… не так важно, но что-то с ними случится. Что-то такое, что… в чем обвинят ведьм. Верно? – Мишанька задышал ровнее. Вот же… а раньше он бы пробежал и не запыхался. – И… бить пойдут?
- Пойдут, - согласился батюшка, поморщившись. – Иди, отбери.
- Что?
- Мне… тут… - он провел рукой по бороде и вздохнул. – Тут все страшнее… там он, в озере, войско мертвое сейчас подымется. Хазарское. И пойдут по городу гулять.
Мишанька сунул палец в ухо.
Почудилось, ослышался.
- И надобно как-то… под это дело, небось, смутьяны во дворец проберутся, чтоб, значит, свой порядок тут устроить. Резня будет… а еще когда девки помрут…
Мишанька и второе ухо поковырял.
- Но город важнее… со дворцом государь управится, тут-то люди свои стоят. А там…
- Но ты же… не сам?!
- А кто? – батюшка поглядел с насмешкою. – Я же ж маг, а не хвост собачий.
Оно-то так, верно… и Гурцеевы всегда служили. Мишанька вот тоже служил. Как умел. Правда, следует признать, что умел он не так, чтобы и многое. Но ведь служил же!
И старался.
И… и теперь.
- Силы у меня изрядно. Думаю, не только у меня… на берегу станем, чтоб, если, до города не допустить. Скоро колокола вон ударят, глядишь, ополчение соберется. Как-нибудь да выдюжим.
- А… я?
- А что ты?
- Мне что делать!
- Ну… девок собери, постарайся, чтоб никто там не помер… а то после и вправду баить станут всякое. И вообще, - батюшка посох в левую руку перекинул, которая, как Мишанька помнил, у него покрепче правой была, во всяком случае на затрещинах. – Большой уже. Сам разберешься.
И ушел.
Воевать.
Вот так взял и ушел воевать. А Мишаньку оставил… всегда… Мишанька-то прежде, когда маленький был, просился, чтобы его тоже на войну взяли. Батюшка только посмеивался, мол, успеешь навоеваться, какие твои годы… а он…
На глаза навернулись слезы.
Вот же.
Это все тело виноватое, оно вечно норовит расплакаться. Мишанька нос рукавом вытер. Нет уж. Раз взрослый, то… то первым делом…
