Повторюсь: казнь есть не только устранение конкретного куска мусора человечества из функционирования в реале, но и воспитательная мера, предотвращающая появление подобных фрагментов дерьма в будущем. Воспитательная функция казни до 19 века — в Европах обязательна и повсеместна.
Что я, империалист какой? Чтобы пренебрегать традициями и чаяниями всего «прогрессивного человечества».
Установка была прежде построена. На задворках. И — опробована. На брёвнышках, на баранах. Ныне её уместно изукрасили и перетащили прямо на Стрелку. На самоё остриё, на площадку, с которой хорошо просматривается и Волга, и устье Оки. Там в 21 веке парк сделают. Хорошее место, душевное.
Вот туда мы все и потопали.
Ропот народный то затихал, то усиливался. Уж больно эти «ворота с топором» ни на что не похожи.
Простенькое белое распятие на самом верху, мудрые мысли о смерти на нескольких языках и алфавитах по перекладине и столбам. Красные ленты на чёрном фоне обугленного дерева.
«Врата смерти».
«Оставь надежду всяк сюда…».
Входящий, вносимый, укладываемый…
Феодор, к этому моменту, несколько ожил. Начал кричать, рваться. Пришлось вставить ему кляп. Вот так, выгнувшийся, пытаясь сдвинуть затылком ограничительный брус, со связанными за спиной руками, он и лежал, привязанный к нижней доске, лицом к зрителям, в этих воротцах.
Сколько эмоций! Какая экспрессия! Натюрлих, факеншит!
Почти как в мой первый день здесь, в «Святой Руси».
«Утро стрелецкой казни» на Волчанке.
Разница? — Мозгов у меня прибавилось. «Святая Русь» жизни выучила. Потому рукоять топора — теперь у меня.
Ну, Ваня, с богом.
И я дёрнул рычаг.
Почему сам? Потому что тут… как бы сакральный смысл. Типа: Воевода Всеволжский — сильнее владыки Ростовского.
«Смерть — высшая степень унижения».
Унижение — для него, возвеличивание — для меня.
Ещё: я не могу поручить это дело кому-нибудь из своих людей. Оно… против общего русского закона, против «с дедов-прадедов заведено». Это — новизна. По общему чувству — опасная для жизни и души.
Только — личным примером. Первому — мне. Не посылая на столь опасное дело — кого-то другого.
Для них это святотатство. За которым последует расплата. Наказание божье, казни египетские. По «Житию Авраамия Смоленского»:
«И после того как блаженный скончался, сбылось пророчество святых апостолов о преследовавших и прогнавших святого, так что одних из епископов постигла внезапная смерть, у других же появились на ногах синие прыщи, которые лопались, а еще одному внезапный огонь, сошедший свыше, иссушил руки и ноги, у другого же распухла нога и начала гнить, а поскольку она прикасалась к другой, зараза перешла и на ту, и он умер лишь через три года, у другого же язык стал как затычка во рту, и, написав на доске, он признал свой грех, что изрек хулу на святого Иоанна Златоуста; а Евдоксию поразила жестокая болезнь, ибо у нее из недр шла кровь, а потом был смрад, и она извергла из себя червей, и так злообразно кончила она свою жизнь горькой смертью».
Мои люди, выросшие в этом, впитавшие «с молоком матери» вот такие суждения авторитетнейших мудрецов, ожидают вот таких последствий. С синими прыщами, иссушением или опуханием, с кровотечениями и червячками из разных мест.
По вере своей.
А мне — пофиг. Бред, брёх и суеверия.
Им — нельзя, мне — можно. Нужно.
Нет на них Губермана.
Вымаливать, чтобы «ответка не прилетела», чтобы «чёрный день» не настал… Не моё.
И Васьки Буслая — тоже пока нет.
Я этого хочу. Я хочу, чтобы эта сука — сдохла.
Треугольный нож, утяжелённый по верхней кромке дубовым брусом, стремительно ускоряясь по закону сами знаете какого Исаака, мгновенно пролетел по смазанным колёсной мазью канавкам в столбах гильотины.
Ударил Бешеного Федю чуть ниже основания черепа.
Чуть наискосок, из-за запрокинутой головы, прорубил шею.
Чавкнул, хрякнул. Остановился.
Плотно закрывая собой перерубленные артерии дёрнувшегося тела.
