Саша поморщился. Коммерческие таланты Ойры-Ойры были скромными, но существенно превышали приваловские. В частности, Ойра-Ойра, пользуясь происхождением, выбил из Камноедова музыкальную льготу.
С современной музыкой Модест Матвеевич боролся не только административными мерами, но и магически. После скандала с Саваофом Бааловичем Одиным, который опознал в композиции группы «Иси-Диси» песнопения вавилонских жрецов-кастратов, любая музыка, написанная буржуазными композиторами после 1896 года, была заклята Камноедовым лично. Всякие «моден-токинги», «битлы» и прочая буржуазная нечисть при попытке ее послушать в стенах Института превращалась или в «Реквием», или в Свадебный марш Мендельсона. Когда появились видаки, Камноедов наложил на видео магическое плетение, которое меняло всю эротику на сцены осеменения крупного рогатого скота в подшефном совхозе. Однако хитрый Ойра-Ойра однажды заявился к Камноедову с требованием разрешить прослушивание музыки в его лаборатории с тем обоснованием, что он-де, как выяснилось, цыган, а цыган без музыки не может. На рычание Камноедова он предъявил чрезвычайно красивую бумагу от всесоюзного общества «Романипэ», а также передал на словах, что создание трудностей национальным меньшинствам может быть понято очень неправильно. По каковому вопросу посоветовал обратиться в отдел Предсказаний и Пророчеств. Модест Матвеевич тут же и позвонил в отдел, выслушал ответ, после чего плюнул на пол – чего никогда в жизни не делал – и выписал Роману особое разрешение.
Роман тут же переоборудовал лабораторию в дискотеку и видеосалон. Вход стоил полтинник, просмотр – от рубля до трех, в зависимости от категории киноленты. В последнее время Саша все чаще ловил себя на мысли, что трешка – не такие уж и деньги. От падения его удерживал только стыд перед Корнеевым.
– Ну и правильно, – оценил его чувства Корнеев. – Чего на всякую жжжжж пялиться. Давай дернем еще спиритуса. Нажраться хочу.
– У меня больше нет, – виновато сказал Саша, показывая на колбу.
– Есть, – сказал Корнеев, жадно глядя на сейф. – Наливай.
– А закусывать чем будем? Я этот твой форшмак жрать не могу.
– Как ты сказал? Форшмак? В смысле – еврейская еда? Ты в антисемиты подался? – вдруг наехал Корнеев.
– Да ты что мелешь? – не понял Саша. – Я тебе кто, Выбегалло?
– Не шуткуй на эту тему, – неожиданно серьезно сказал Витька. – Никогда больше не шуткуй.
– Не понял, – сказал Привалов.
– Кто не понял, тот поймет, – загадочно заметил Корнеев. – О! – вдруг сказал он, прищурившись и пялясь куда-то в стенку. – Сгоняй в буфет, там бутеры с сыром привезли. Сыр вроде съедобный. Только надо быстро. Одна нога здесь, другая там.
Привалов привычно встал и внезапно сел. Ему пришла в голову мысль, которая не посещала его ни разу за тридцать лет. Мысль была простая, но довольно неприятная.
– Слушай, – сказал он, садясь, – а ты сам сходить не можешь? Тебе же как два пальца об асфальт. Трансгрессировал, и все дела.
– Да там очередь, – с неохотой сказал Витька.
– Дубля пошли! – попробовал нажать Привалов.
– Какой дубль? Ты давай топай-топай! – насел Корнеев. – Там сейчас все разберут.
Привалов почувствовал что-то вроде легкой паники. Какая-то часть его и в самом деле безумно боялась, что бутерброды с сыром вот-вот кончатся, и готова была бежать за ними впереди паровоза. Но была и другая часть – которая наблюдала за первой с недоумением… и стыдом.
– Так-так-так, – сказал он, устраиваясь на вводилке поудобнее. – И давно это вы со мной сотворили? В смысле – липун[14] повесил? Чтобы я за бутербродами для всех бегал?
Корнеев отвел глаза.
– Это не я, – неуклюже соврал он.
– Колись, – сказал Привалов.
Витька неуверенно улыбнулся.
– Ну, – заговорил он каким-то ненатурально-небрежным голосом, – не то чтобы совсем не я… Мы все. Вместе. Володя Почкин, Эдик, Роман… ну и я немножко. Колданули в смысле. В порядке вписки в коллектив. Не, ну а че? Побегал немножко за бутербродами. Делов-то.
– Получается, я за бутербродами для вас тридцать лет бегал. – Привалов медленно выдохнул, стараясь держать себя в руках.
– Ну извини. Случайно получилось. Мы так, пошутили. Наложили заклятьице. А потом как-то, знаешь, замылилось. Ты же не замечал.
– Замылилось. На тридцать лет, – с горечью повторил Саша.
– Ну чего ты нюни-то развел? Да мы все друг над другом подшучиваем. Знаешь, как Почкин сотворил дубль Ойры-Ойры и послал его к Камноедову ругаться? Это целая история была… – Он набрал воздуха, явно намереваясь съехать с темы.
– Ты мне зубы не заговаривай, – сказал Привалов, борясь с нарастающим желанием бежать за бутербродами. – Ты с меня эту гадость убери. Сейчас же.
– Без Почкина не могу. – Витька очень натурально развел руками. – Киврин вот мог бы. Но его с нами больше нет. Да сгоняй ты за бутерами, тебе же легче станет!
Привалов стиснул зубы, стараясь не поддаваться. Получалось плохо.
– Я ваще не понимаю, чего ты разнылся, – продолжал разоряться Витька. Было видно, что он уже пьяноват: глазки замаслились, речь ускорилась. – Какие обиды в коллективе? Среди друзей не щелкай клювом!
