— Надолго ли вы едете? — уточнил заместитель министра. — Да, на несколько лет. Это первая трудность, но вы моряки, вы привыкли жить подолгу от родных берегов, и мы это учитывали. Так сказать, скидка на ностальгию. — Он поднял со стола какой-то листок бумаги. — Планируется, что два года будете без отпуска, зато потом шестьдесят суток дома. Семьи поедут к вам позже, когда устроитесь и освоите работу. А это вторая трудность, потому что освоить проводку по каналу надо в кратчайшие сроки. Я бы сказал, что это вопрос не столько рабочий, сколько политический.
Итак, на несколько лет. Храмцов не раз бывал там, на Суэцком канале, не раз проходил его, и в памяти остались пустынные пески на азиатской части, пышная зелень Исмаилии, белый Суэц, каменные львы, словно поставленные охранять вход в канал, и совсем репинские бурлаки, тянущие баржи… Кто-то задавал заместителю министра вопросы, но Храмцов не прислушивался ни к ним, ни к ответам. Захочет ли Люба ехать с малышкой? Все-таки другая страна, другой климат, чужие люди — страшновато. А если не поедет, останется — тоже плохо. Ему хотелось встать, выйти, добежать до ближайшего переговорного пункта, позвонить в Ленинград… Голос заместителя министра доносился словно бы издалека:
— …Нам поставили условие: не моложе тридцати, но не старше сорока пяти лет. Спрашиваем — почему? А они отвечают: до тридцати лет человек слишком горяч, свыше сорока пяти — чересчур осторожен. Психология, а?
Моряки сдержанно заулыбались — это им польстило.
Замминистра встал и пожелал всем удачи. Наконец-то во всем полная ясность. Можно идти звонить в Ленинград, Любе. Митрич увязался за ним. Они шли на Главпочтамт, и Митрич удивленно крутил головой.
— Вот, скажи на милость, как судьба играет человеком! Думал, поплаваю еще годков пять, а там и на берег, в наставники. Теперь со старухой будем в Египте кофея гонять. По-арабски кофе знаешь как называется? Мур. Выпьешь вот такую чашечку, и сердце из ребер выскакивает.
Они заказали Ленинград, ждали, и Храмцов морщился. Сейчас его раздражала разговорчивость Митрича. Ему надо было подумать обо всем и прежде всего о том, как говорить с Любой. А Митрича словно прорвало. Крупных судов с большой осадкой им проводить не придется, говорил он, канал-то не очень глубок… Паршивая пора на канале — весна. Как задует хамсин — ложись и пропадай. Песок мелкий, будто мука, забивается всюду, а видимость бывает такая, что в пятидесяти метрах ни черта не видать. Он попал однажды в такой хамсин, на всю жизнь запомнил.
По счастью, Митричу первому дали разговор с Ленинградом, и он побежал в кабину. Храмцов откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза…
Сейчас все решится. Он скажет Любе — пусть поступает так, как сочтет нужным. В конце концов, в жизни каждого человека бывает пора наивысшей ответственности — вот такая пришла к нему, и он не мог отказаться от этой работы. Люба, конечно, этого не поймет. Пусть считает, что его заставили. Так ей проще.
— Ленинград, пятая кабина…
Он зачем-то кричал в трубку, хотя было отлично слышно и вполне можно не кричать:
— Мы едем в Египет… Да, надолго… Ты сможешь приехать через несколько месяцев… Заберешь Аленку и приедешь…
Он говорил не то, о чем думал, дожидаясь этого разговора. Вдруг Люба спокойно перебила его:
— Аленку можно будет отвезти в Днепропетровск…
Он опешил. Голос Любы был совсем рядом. И этот ее спокойный тон, и это короткое, деловое решение, которое, конечно, ему самому не могло прийти в голову, — все это было совершенно неожиданным.
— Значит, ты уже решила?
— А что делать? — усмехнулась там, в Ленинграде, Люба. — Жить-то ведь надо.
— Да, — совсем успокоившись, согласился Храмцов. — Разумеется, надо. Это ты здорово решила насчет Аленки. Ну, поскучаем без нее, само собой. Во всяком случае, спасибо тебе, Люба.
Он положил трубку и, выйдя из кабины, почувствовал, как у него мелко и неприятно дрожат руки. Во всем теле была какая-то странная пустота, будто от тяжелой усталости. Митрич уже поговорил со своей женой и ждал Храмцова, вытирая бритую голову.
— Ну, моя раскудахталась! — смеялся он. — Не поеду, говорит, никуда, и все тут! В Африку, говорит, на старости лет — ни тебе грибов, ни ягод, ни капустки квашеной. Потом, конечно, заревела и согласилась. А у тебя как?
— У меня? — переспросил Храмцов. — У меня все в порядке.
— Ну, это само собой, — кивнул Митрич. — Баба молодая, ей интересно. Пойдем, рванем где-нибудь холодненького молочка, а?
Храмцов поглядел на него непонимающими глазами. Молочка? Какого еще молочка? Сейчас он схватит такси и рванет в Шереметьево — и на любой самолет, и домой, домой, до завтрашнего утра. А утром вернется в Москву оформлять документы.
— Псих, — уверенно сказал Митрич. — Не успел попрощаться с женой, что ли? Честное слово, псих!
Храмцов хлопнул его по плечу и побежал, наталкиваясь на прохожих и не успевая попросить прощения. Ему казалось, что он уже опаздывает на самолет, а он обязательно, непременно, во что бы то ни стало должен быть сегодня в Ленинграде и еще раз увидеть Любу.
