— Что это вам взбрендило? — недовольно спросил Храмцов, когда Митрич пристроился позади храмцовского «стандарта». — Будто бы никогда не были в Александрии.
— Стареешь, — ухмыльнулся Митрич. — И газеты не читаешь. Там музей открылся, в бывшем дворце Фарука. Интересно же поглядеть, как жил последний король. Гарем у него, говорят, был знатный.
— А тебе завидно? — поддразнил Храмцов.
— Вот дурень, — опять хмыкнул Митрич. — Я и в Александрийской библиотеке ни разу не был. Ведь все, брат, надо увидеть. Ты прилип к Любиной юбке и только выглядываешь из-за нее. Или просто ленив?
Храмцов лишь отмахнулся. Сам ты юбочник у своей Татьяны. Его обидели слова Митрича. Просто ему уже надоела вся эта экзотика. В Ленинграде он реже видел Исаакиевский собор, чем здесь — пирамиды… А теперь вот еще дворец Фарука…
— Это я сам придумал, для Таньки, — признался Митрич. — Развлечь ее надо. Совсем баба по дому сохнет. Ревет по ночам, спасу нет.
— Ностальгия, — кивнул Храмцов. — А ты как?
— Да и я бы сейчас посидел где-нибудь на речке с удочкой, — признался Митрич. — Ершишек потягал бы.
— Ничего, — успокоил его Храмцов. — От ностальгии еще никто не умирал. Будут тебе ершишки.
По условиям контракта они — советские лоцманы — должны были проработать здесь без отпуска два года. Потом на два месяца домой. Храмцов собирался в июле, несмотря на то что летние, месяцы — самый разгар навигации. К этому была и другая причина — лоцманы из Западной Германии отказались идти в отпуск на лето, им выпадала возможность хорошо заработать: ведь если уедут русские, работы прибавится… Ладно, пусть вкалывают, а нам пора отдохнуть.
Митрич согласно кивнул: да, пора. И сердчишко что-то начало пошаливать. Должно быть, от жары. Весна, самое начало — а жарища уже как в преисподней.
К тому же стали сдавать нервы: позавчера схватился с одним английским капитаном. Храмцов удивленно поглядел на Митрича. Как это — схватился? Да так вот, объяснил Митрич. Он вел английский сухогруз, и все судовое начальство торчало на мостике. Вдруг капитан сказал: «Русские сбросили атомную бомбу. Я убит. Судовые приборы повреждены. Как вы будете вести судно, джентльмены? Думайте, думайте….» Он был недоволен ответами. Тогда ответил Митрич: «Я полагаю, можно будет воспользоваться шлюпочными компасами». — «Браво! Вы настоящий моряк. Немец?» — «Нет, русский».
У капитана начало вытягиваться лицо. Вот тогда Митрич, не сдержавшись, и выложил ему все насчет русских, которые только и мечтают сбросить атомную бомбу на этот английский сухогруз. Конечно, надо было бы сдержаться. Так ведь и до скандала недалеко. Но скандала не было. Капитан ушел, и штурман попросил у Митрича извинения за бестактность.
Впереди катил «стандарт», и Митрич не обгонял его. Незаметно для себя Храмцов задремал, и, когда открыл глаза, было уже темно. Машина стояла, и Митрича рядом не было.
Храмцов открыл дверцу и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Его машина стояла впереди, у самого края шоссе, и он направился к ней.
— Проснулся, — недовольно сказала Люба. — У меня что-то с мотором случилось, придется ждать до утра.
— Где наши? — спросил он, оглядываясь.
— Ходят здесь где-то, — раздраженно отозвалась Люба, и он не понял, почему она говорит так. — Господи, дура какая, что согласилась ехать! Мне Татьяна голову заморочила. Как будто мне очень интересно знать, что ей из дому пишут. А она только и знает — та родила, тому орден за какое-то изобретение дали, у тех новоселье…
— Чего ж тут плохого? — перебил ее Храмцов. — Ну, скучает человек по дому…
— Скучает! — фыркнула Люба. — А дома что? Врет баба, ломается, патриотизм свой выказывает. Да разве она дома видела, что видит здесь?
— Перестань, — резко сказал Храмцов. — Это… это гадко.
— Вот как? — тихо спросила Люба. — Вы, кажется, на меня прикрикнули?
— Да, — кивнул он. — И прошу тебя, не говори так о людях. Если ты сама не тоскуешь по дому, это не значит…
— Врете вы! И ты врешь, — уже громче сказала она. — Мы только здесь и увидели, как люди живут. Вернемся — долго вспоминать будем.
— Магазинчики будем вспоминать?
— И магазинчики! Нет, ты не волнуйся, я не сбегу, за границей не останусь, я все-таки русская. Но не люблю, когда люди от добра бегают из идейных соображений. Ах, березки, ах, квас продают на углу, ах, грибочки солененькие!.. Вранье все это.
Храмцов испугался неожиданного, еще ни разу не испытанного желания закричать, схватить Любу за плечи, тряхнуть, даже ударить. То, что она говорила — и говорила уже громко, не боясь разбудить спящую дочку и того, что ее могут услышать Ивановы, — было гадко, и непонятно, и отвратительно Храмцову. Ему казалось, что он словно бы стоит на палубе отходящего судна и между судном и берегом все растет, все ширится полоса холодной, темной воды. Через это пространство уже не перепрыгнешь; вода лежит как полоса отчуждения, потому что тот берег и впрямь чужой.
